Ольга михайлова

Яблоня умирала третий год. Ствол накренился к забору градусов на двадцать, кора лопнула вдоль, обнажив почерневшую древесину, и нижние ветки легли на шифер так плотно, что в дождь вода не стекала, а копилась под гнилыми досками. Наталья Сергеевна Горшкова дважды за лето подпирала забор. Бесполезно. Корни тянули свое, ломали кладку, вспучивали землю, выдавливали из грунта ржавые гвозди и осколки старого кирпича. Забор перекосило настолько, что калитка перестала закрываться, приходилось подвязывать проволокой. В субботу, отработав смену на ветстанции — четыре вакцинации, одна кастрация кота и прием телки с маститом, — Наталья переоделась в резиновые сапоги, достала из сарая бензопилу и вышла во двор. Алиса делала уроки у окна кухни, высунув язык от усердия. Первый класс, прописи, буква «Д». Октябрь стоял теплый, сухой, небо затянуло белесой дымкой, и запах прелой листвы мешался с горьковатым дымом от соседских костров. В Калиновке жгли ботву. Сезон заканчивался, огороды пустели. Пилить ж

Андрей Викторович вышел из машины и громко хлопнул дверцей. Только смысл? Никто не услышит его раздражения – кругом ни души, лишь ветер тащил по обочине ржавые листья и где-то далеко лаяла собака. – Ну вот и приехали. И что я тут забыл? Он достал из багажника пакет с двумя бутылками воды, бутербродами и термосом. Жена утром собрала, как в школу, и даже руки сложила на груди: – Андрюш, ты обещал. Один день. Просто посиди у реки, посмотри на воду. Тебе врач что сказал? – Что я загнусь, если не буду отдыхать. – Вот именно. Поезжай. И он поехал. В деревню Назимово, где когда-то у матери была дача, и где он не появлялся лет тридцать. С тех пор как умерла мать, как развалился их прежний дом, как сам он развалился изнутри – тихо, по кусочку, не заметив. Сердце барахлит. Сын уехал в Питер и звонит раз в месяц. Жена держится, но он видит – устала. Андрей огляделся. Поле, дорога, заброшенный коровник вдалеке. Тишина такая, что в ушах звенело. И вдруг – собака. Серая, лохматая, с белым пятном на

Сначала Нина услышала стук в дверь. Даже не стук, а царапанье. Тихое, неуверенное. Один скреб когтем по обивке, тишина, ещё один. Нина сидела на кухне с бутербродом и сначала подумала, что показалось. Потом - что у двери возится кто-то из детей с пятого. Потом царапанье повторилось, и она встала. Был четвёртый день после смерти отца. Все эти четыре дня прошли одинаково: серо, по часам, без слёз. Отец умер в апреле, в больнице, утром, за два часа до её приезда. Похоронили на третий день, как положено. С утра Нина варила себе кашу, не ела. Сидела в кресле, смотрела в окно на тополь. Приходили соседки - то одна, то другая, - приносили пирожки, говорили правильные слова, и Нина кивала им правильным движением головы. Они уходили. Снова было тихо. До девятого дня оставалось ещё пять. Она пошла к двери. Посмотрела в глазок. На лестничной площадке стоял большой тёмно-серый пёс. Он стоял прямо напротив её двери, опустив голову, и Нина не сразу поняла, кто это. – Уголь? – сказала она тихо, не св

Антонина училась на последнем курсе в сельскохозяйственном техникуме, когда повстречала своего Николашу. Сентябрьским погожим деньком она отправилась с подружками в городской парк и даже не подозревала, что в этот день решится вся ее дальнейшая судьба. Там подружек приметили два солдата в увольнении. Один из них, сибиряк по имени Николай, сразу же обратил внимание на Тоню — бойкую кареглазую девчонку из Кубани. После недолгого совместного променада вся честная компания решила отправиться на танцплощадку. Там Коля пригласил Антонину на танец, прижал к себе девушку своими сильными руками и больше не отпускал. А она и не больно-то возражала. Ей тоже Коля сразу приглянулся: степенный, немногословный, серьезный. Он был как скала — нерушимый и надежный. «Этот Колька какой-то молчун безъязыкий», — смеялись подружки над Тонькиным кавалером. А ей, напротив, даже нравилась немногословность Николаши. Она болтунов страсть как не любила и считала, что нет ничего хуже трепливого мужика. На следующий