Шамиль Ахмадуллин

Ночью дом звучал иначе. Днём он скрипел, кашлял печью, вздыхал половицами — как старик. А ночью начинал шептать. Ваня это знал. Он лежал под тонким одеялом, уткнувшись носом в подушку, и считал удары сердца, чтобы не слушать. Шёпот шёл отовсюду сразу. Из-под печи, из-за икон, из-под лавки. Он был негромкий, но настойчивый — как когда кто-то зовёт по имени, но не хочет, чтобы его услышали взрослые. Сестра, Аленка, спала на другой лавке, свернувшись клубком. Она была младше него, но уже вела себя как взрослая. Она не боялась ночи. Она говорила, что если закрыть глаза, то ничего нет. Ваня пробовал — не работало. Шёпот стал громче. Он будто полз по дому. Сначала осторожно, потом смелее. Ваня сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Молиться он ещё не умел, но знал одно-единственное: — Господи… — прошептал он, не зная, что дальше. И тут что-то засмеялось. Не смех — хриплый, мокрый звук, как если бы кто-то пытался смеяться, захлёбываясь водой. Из-под печи вылезла тень. Она была неправиль