Галина Раковская (Кирина)

Ещё до первых петухов, пока мрак неохотно отступал перед рассветом, Галина была уже на ногах. Она выглянула в окно: деревня тонула в серебристом, густом тумане, превратившем дома в призрачные силуэты. Руки привычно нащупали любимую корзину — верную спутницу в лесных походах. Выйдя на крыльцо, женщина поёжилась от сырости и запаха прелой листвы. — Не нравится мне всё это, ох не нравится, — шепнула она, плотнее кутаясь в шаль, но тут же одернула себя: грибы ждать не станут. Улица встретила её тишиной. На одном из крылечек темнел сгорбленный силуэт. Пётр сидел неподвижно, сливаясь с сумерками, будто был частью этого увядающего пейзажа. Галина вздрогнула от неожиданности, когда тишину прорезал его скрипучий, словно несмазанная петля, голос: — Куда это ты, Галка, ни свет ни заря? Не иначе к любовнику нарядилась? — Скажешь тоже, Петя, к любовнику... — отмахнулась она, успокаивая сердцебиение. — Мы с Сашкой полвека душа в душу, а как его не стало — всё, отлюбила своё. Внуков нянчу, а не ром

В полумраке деревенского храма, согнутый не столько годами, сколько навалившейся бедой, застыл Макар Иванович. В дрожащих пальцах старика оплывали две свечи. Он беззвучно шевелил губами, и слезы, не встречая преград, чертили дорожки на его лице. — Макар Иванович, — осторожно тронул его за плечо церковный служка, Степан. — Примите мои соболезнования. Тяжкий крест... Степан на секунду замялся, глядя на огоньки в руках старика, и не удержался: — Простите, а почему две? Вроде бы одну душу поминаем. — Первая — Катеньке, внучке моей, — голос деда шелестел едва слышно, как сухая листва. — А вторая — мне. Степан опешил, округлив глаза: — Да что вы такое говорите? Вы же живой, слава Богу! — Живой. Пока еще, — глухо отрезал старик. — Но это дело поправимое, в любой час может случиться. Бывай, Степа. Макар с трудом развернулся и побрел к выходу. Сил не было, опускались руки. Завтра нужно предать внучку земле, а дальше — пустота. В свои семьдесят пять он остался на пепелище: жена, верная Софья,