Максим Медведев

Хребет Сихотэ-Алинь в середине декабря — это царство безмолвного ожидания. Воздух, холодный и густой, как кристаллический мед, застывает между исполинскими кедрами и искривленными ветрами пихтами. Снег ложится не мягким пухом, а плотным, тяжелым саваном, приглушая любой звук до шепота, до полного исчезновения. Тайга замирает, затаив дыхание перед большой бурей, что копится где-то над Охотским морем, медленно и неотвратимо катясь к материку. В этой предгрозовой тишине время течет иначе, будто сама земля, устав от годового бега, решает замедлить свой ход. На краю этого застывшего мира, на тонкой, невидимой глазу линии, где кончаются охотничьи тропы и начинается «глухая зона» — территория, отмеченная на картах блеклым желтым цветом и скупыми буквами «не заселено», — стоял кордон. Несколько построек из лиственницы, почерневшей от времени и влаги: изба, банька, небольшой сарай для дров и припасов. Дымок из трубы поднимался строго вертикально, тонкой сизоватой нитью, в безветренное небо.

Утро начиналось не с солнца. Оно начиналось с запаха. Густого, сырого запаха воды, тины и прелой листвы, который просачивался сквозь щели старого деревянного дома, где жил Петрович. Этот запах был его единственным постоянным спутником последние десять лет. Иван Петрович открыл глаза. Потолок, когда-то беленый, теперь был покрыт сеткой трещин, напоминающих карту неизвестной страны. Старик тяжело вздохнул. Семьдесят лет. Семьдесят долгих лет, которые, как ему казалось, протекли сквозь пальцы, словно речная вода, не оставив на ладонях ни золотого песка, ни драгоценных камней. Только ил да холод. Он сел на кровати, чувствуя привычную ломоту в суставах. Дом был пуст. Тишина в нем стояла такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Детей Бог не дал, жена, Марья, ушла в мир иной двенадцать лет назад, оставив его наедине с этим домом, огородом и бесконечным озером, раскинувшимся за холмом. Петрович встал, шаркая стоптанными тапочками, подошел к окну.