Надежда Киреева

Кожухарь Анна: - Привет всем! Ребята, я замутила этот чат нашего одиннадцатого "В" класса, так как в этом году случилось событие, о котором хотелось бы рассказать в нашей теплой компании. А именно, кто помнит Копейку? Коробова Мария: - Это нищебродка такая маленькая, худая с прической под мальчика? Карапетян Софи: - У неё коса была длинная и толстая. В восьмом классе, кажется, на уроке у Маргоши, помните? Мы тогда жвачкой облепили волосы Копейке. Давид целых две пачки не пожалел. А на следующий день Копейка в школу пришла оболваненная, как после тифа. Животы надрывали над ней недели три... Костенко Даша: - А помните, как мы Копейку пихали по кругу? У неё тогда платье на клочки всё расползлось. Старьё какое-то носила вечно. Вот ржака была! Гай Катерина: - Точно. Вот умора была! Парашкина Вероника: - Да и сумка вся поклацаная такая. Умереть - не встать! Костыря Пётр: - Её бабка слепая на свою пенсию воспитывала после того, как родители разбились на машине. Петренко Максим: - От куда у те

— Ты чего? — спросила мама, заглянула в комнату к Людмиле, которая металась между кроватью и шкафом. — Мама! Я еду! На Голубые озера! Меня отправили, как лучшего библиотекаря! Наталья Петровна помолчала, потом улыбнулась так тепло, как умела только она. — Ну и хорошо, дочка. Давно пора. Сборы начались немедленно. Люда открыла шкаф, перебрала все вещи и пришла в ужас. Ей было нечего надеть. Вернее, было — но всё серое, будничное, библиотечное. Для поездки, для семинара, для другого мира хотелось чего-то другого. Но денег на новое не было, премию она твердо решила отложить — вдруг пригодится на что-то важное. — Сойдет, — сказала она себе, глядя на стопку аккуратно выглаженных блузок. — Не на показ мод еду. Следующей проблемой стал чемодан. Люда обшарила весь дом — ничего подходящего. Был старый, еще советский, фибровый, с которым они ездили с мамой в Москву тридцать лет назад. Пришлось идти к подруге. — Катя, одолжи чемодан, — сказала она, переступив порог. — На неделю. Я еду на Голубые

Чердачная лестница прогнулась под ногой на третьей ступеньке – я запомнила это ещё в детстве. Тогда бабушка Клавдия ловила меня за руку и говорила: «Осторожно, Полинка, тут доска слабая». Теперь ловить было некому. Я поднялась наверх. Свет падал через маленькое окно косым квадратом, и в нём кружились мелкие волокна – от старой ваты, от одежды, от всего, что хранилось здесь десятилетиями. На чердаке стоял неподвижный воздух, сухой и тяжёлый. Бабушка умерла пять месяцев назад, в ноябре. Тихо, во сне, в районной больнице. Семьдесят восемь лет – для нашей семьи это много. Зимой я не приезжала. Работа, отчёты, конец года в архиве – всё это звучит как оправдание, и я знала, что так оно и есть. А в апреле мама позвонила: «Надо разбирать дом. Одна не потяну». Мне тридцать два года. Я работаю архивистом в городском архиве областного центра. Каждый будний день – описи, номера фондов, ветхие страницы в нитяных перчатках. Я привыкла к чужому прошлому. Оно лежит в папках, в коробках, в связках бума

Они избежали после полуночи, когда сменились караулы. Пурга злобно выла в глухих урочищах, катая тугие, колючие волны по распадкам и снежным лукам. Перемешку с ледяной крупой метались в этой кромешной мгле среди построек зоны, сбиваясь в огромные плотные сугробы. Сторожевые вышки запеленала седая мгла, и ветер с шипением и свистом подхватывал комья снега и хлестко молотил ими бревенчатые стены длинных, приземистых бараков. В напачканные мхом щели между потемневшими от времени бревнами заползала изморозь. Обитые старыми ватниками двери покрылись блестящей ледяной коркой, которая, утолщаясь, превращалась в шипастый панцирь. И вот, закрывшись с головой, снегом зарывшись, они словно кроты проползли под колючей проволокой через дыру, прогрызенную кусачками, которые с большими трудами добыл старый вор-рецидивист по кличке Сыч. Добыл, барахтаясь среди заносов, до крови обдирая руки об этот жесткий, шершавый, как наждачная бумага, наст. Беглецы по-пластунски преодолели открытое место — контрол