Оксана Шелест (Лаврентьева)

— Слава, ну что ты кипятишься? Он же ещё ребёнок! — Ребёнок? Ему тридцать не за горами! Какой он тебе ребёнок? — Он в душе ещё ребёнок. И очень ранимый, между прочим. — Да у меня в его возрасте уже у самого двое детей было! Я вышел из кухни, чувствуя, как виски давит от напряжения. Достали. Просто по-человечески достали. Вот уже третий год Богдан, младший брат моей жены Оксаны, жил с нами. Во взрослую жизнь он не собирался. Зачем? Ему и в нашей трехкомнатной квартире было вполне комфортно. А начиналось всё максимально безобидно. Помню тот вечер, почти три года назад, когда Оксана, глядя на меня умоляющими глазами, прошептала: — Слава, ты же не будешь против, если Богдаша поживет с нами некоторое время? Буквально чуть-чуть, пока на ноги не станет. Я тогда был не против. Вообще к Богдану относился неплохо. Помню, как он жил с нами, еще когда учился в университете. Мы тогда только поженились, снимали маленькую двушку на окраине. И вот тогда его мама, моя тёща Вера Семёновна, позвонил

Мама вернулась с пустыми руками. Как всегда. Я стояла у окна и смотрела, как она идёт через двор – мелкими ровными шагами, ритмично, будто внутри неё тикает часовой механизм. Двадцать лет. Каждый день. Утром она надевала пальто, прикалывала к воротнику брошь с потускневшей голубой эмалью и уходила. А через сорок минут возвращалась. Молча вешала пальто. Молча ставила чайник. И ни разу – ни единого раза – не принесла домой ни письма, ни посылки, ни открытки. Я спрашивала. Конечно, спрашивала. Мне было пятнадцать, когда я впервые заметила этот ритуал. Раньше не обращала внимания – подросток, своя жизнь, свои дела. А тут увидела случайно: суббота, дождь стеной, а мама застёгивает пальто. Я сказала – мам, куда ты, льёт же. Она ответила: привычка, ноги сами несут. И ушла. Вернулась через сорок минут, мокрая до нитки. Повесила пальто на батарею. Поставила чайник. В двадцать я спросила снова. К тому времени я уже жила отдельно, приезжала по выходным. И каждый раз, во сколько бы ни пришла, заст