Оксана Шелест (Лаврентьева)

Петр сдержал слово. На следующий день, после того как они закончили конопатить последнюю стену бани, Петр вымыл руки у уличного рукомойника, отряхнулся и, проходя мимо Марии, коротко сказал. – Пойдем. Повёл ее в дом, остановился у прикрытой двери в комнату его матери. Мария почувствовала, как сердце замерло. Эта комната была для неё священным, неприкасаемым местом, где время остановилось три месяца назад. Петр толкнул дверь. И Мария увидела… Комната преобразилась. Фотографии и корзинку с клубками Петр убрал на комод. А в центре комнаты у самого окна, чтобы падал свет, стоял Он - ткацкий станок. Не груда старого дерева, а собранный, цельный, мощный. Темный дуб сиял от полировки, металлические части блестели. В центре комнаты крепкий деревянный стол, на котором удобно раскладывать ткани и нитки. И рядом со столом, как королева на троне, стояла швейная машинка «Зингер», накрытая теперь новым, сшитым из остатков ситца чехлом. – Под твои дела, – сказал Петр, его голос прозвучал негромко, н

Витя стоял у окна и смотрел на двор детдома. Вернее, на центральный его вход. Двор, где гуляли его приятели, был с другой стороны здания, туда ему было ходить нельзя. А этот двор находился с внутренней стороны, изогнутого в виде буквы "Г" здания их детского дома.  Витя находился в изоляторе. Уж не первый раз его сюда отправляли на двадцать один день. В детдом он попал из туберкулёзной клиники. Мать его умерла от туберкулёза, и теперь эта болезнь стала его черной тенью. Туберкулез снился ему в виде огромного мохнатого черного паука, утаскивающего его маму. А иногда этот паук давил на грудь и не давал дышать ему самому. Вите шел шестой год.  Он стоял лицом к засыпающему городу. Тут, под окном, поскрипывали престарелые деревья, перекатывался по двору брошенный кем-то лист бумаги, стоял автомобиль, по темному небу плыли черные тучи. И всё. Больше никаких изменений. Но даже это радовало. Он мечтал, чтоб окно изолятора было с другой стороны. Тогда можно было б смотреть, как гуляют дети, как