Татьяна Тазова

Коробка стояла на антресоли пять лет. Я затолкал её туда в марте, когда почтальон принёс извещение, а я сходил на почту и забрал. Увидел на крышке фломастерные буквы – крупные, немного кривые, с нажимом на согласных. «Кириллу Сухареву, г. Воронеж». Почерк бабушки. Я узнал бы его из тысячи. И поставил коробку на антресоль. Не открыл. Даже скотч не подковырнул. Просто задвинул за старый чемодан и закрыл дверцу. Мне было двадцать семь. Я работал в проектном бюро, снимал однушку в спальном районе, по выходным ездил к матери на обед. Жизнь была ровной, понятной, немного скучной – и меня это устраивало. Потому что за полгода до посылки случилось то, о чём я старался не вспоминать. Бабушка Зоя жила в Ольховатке – это два с половиной часа от Воронежа, если не попадёшь в пробку на выезде. Деревянный дом, веранда с облупившейся краской, яблоневый сад, забор из штакетника. Я проводил там каждое лето до четырнадцати лет. А потом приезжал всё реже – школа, институт, работа. Обычная история. Бабушка

– Значит, поступим логично. Вклад закрывается во вторник. Миллион двести мы забираем на новую машину, потому что наш старый седан уже начал сыпаться, а нам детей в школу возить. Оставшиеся восемьсот тысяч пойдут Лене на ремонт кухни и покупку мебели. Как раз всем поровну и без обид. Голос Максима звучал уверенно, по-деловому, словно он зачитывал протокол на собрании директоров. Он сидел за накрытым столом, небрежно помешивая ложечкой остывающий чай, и кивал своей сестре. Лена, сидевшая напротив, радостно поддакивала, попутно вытирая салфеткой липкие пальцы своего младшего сына, который только что расправился с куском домашнего пирога. Женщина, стоявшая у плиты спиной к столу, на мгновение замерла. Рука с зажатой в ней кухонной лопаткой мелко дрогнула. Она медленно переложила последнюю порцию горячих сырников на общее блюдо и вытерла ладони о цветастый фартук. Суставы на пальцах привычно ныли, а в пояснице тянуло так, что хотелось просто лечь на пол и не шевелиться. Но она продолжала ст

Она умерла с их фотографией в руках. Тридцатого декабря, в два часа ночи, когда за окном мела метель, а её дети спали в тёплых постелях, собирая чемоданы в Таиланд. Но это будет потом. А сначала была жизнь — та самая, которую она отдала им без остатка. Нину Петровну в их дворе знали все. Статная женщина, хоть возраст уже подбирался к семидесяти трём. Всю жизнь она положила на алтарь, который сама же и построила — алтарь под названием «Счастье детей». Мужа схоронила рано, когда младшему, Андрюше, едва пять стукнуло. Осталась одна с тремя детьми: Витя-старший, Лена-средняя и Андрюшка-последыш. Работала на трёх работах — днём в бухгалтерии воевала с цифрами, вечером мыла полы в школе, а по выходным ещё и репетиторствовала, подтягивала математику местным оболтусам. Всё в дом, всё детям. Сама в одном пальто десять лет ходила, штопала его так искусно, что никто и не замечал. Зато у Витьки — кроссовки фирменные, у Ленки — платья самые модные, у Андрюши — компьютер первый во дворе появился, ещ