Konstantin Garetsky

Он никогда не плакал при людях. Даже тогда, когда хоронил дочь. Даже тогда, когда врачи, отводя глаза, шептали одно и то же слово — «безнадёжно». Но в тот вечер, тихо заглянув в комнату внучки, он замер… и впервые за много лет его грудь будто кто-то сжал изнутри. Сергей Павлович привык, что всё в жизни решается деньгами. Так было всегда. Когда-то он начинал с маленького ларька на рынке — мерз, таскал ящики, ночами считал копейки. Потом пошло-поехало: склады, поставки, контракты… К пятидесяти у него уже был большой дом за городом, две машины и то самое спокойное, тяжёлое молчание уверенного человека. Он редко говорил о чувствах. Не умел. Дочь, Аня, была у него одна. Поздний ребёнок, любимая — но и с ней он разговаривал больше делами, чем словами. — Пап, ты меня хоть иногда просто обнять можешь? — смеялась она в юности. Он смущённо бурчал: — Чего тебе… всё у тебя есть. А потом… её не стало. Авария. Нелепая. Быстрая. Безвозвратная. От неё осталась только маленькая Лизонька — худенькая де