Оксана Кузьмина

Деревня Ключи стояла на самом краю леса, и дальше, за последними огородами, начиналась тайга — глухая, тёмная, полная звериных троп и нехоженых чащоб. Здесь, в этой деревне, в самом крайнем доме, жил Степан Фомич, семидесятилетний старик, которого все звали просто дед Степан. Он был вдовцом, дети давно разъехались по городам, и коротал он свои дни в тишине, среди скрипучих половиц и старого, рассохшегося крыльца. Единственной живой душой в его доме была Жучка. Обычная дворняга, каких тысячи по деревням, — лохматая, с висячими ушами и добрыми карими глазами. Жучка появилась у Степана лет восемь назад, сама прибилась щенком, замёрзшая и голодная. Он тогда вышел утром во двор, а она сидела под крыльцом и дрожала. С тех пор так и жили. Жучка была не охотница, не сторожиха — просто друг. Спала в сенях, провожала хозяина до колодца, встречала радостным лаем, когда он возвращался из леса с грибами. В тот день, в конце апреля, когда снег уже почти стаял и дороги развезло в непролазную грязь

Деревня Ключи стояла на самом краю леса, и дальше, за последними огородами, начиналась тайга — глухая, тёмная, полная звериных троп и нехоженых чащоб. Здесь, в этой деревне, в самом крайнем доме, жил Степан Фомич, семидесятилетний старик, которого все звали просто дед Степан. Он был вдовцом, дети давно разъехались по городам, и коротал он свои дни в тишине, среди скрипучих половиц и старого, рассохшегося крыльца. Единственной живой душой в его доме была Жучка. Обычная дворняга, каких тысячи по деревням, — лохматая, с висячими ушами и добрыми карими глазами. Жучка появилась у Степана лет восемь назад, сама прибилась щенком, замёрзшая и голодная. Он тогда вышел утром во двор, а она сидела под крыльцом и дрожала. С тех пор так и жили. Жучка была не охотница, не сторожиха — просто друг. Спала в сенях, провожала хозяина до колодца, встречала радостным лаем, когда он возвращался из леса с грибами. В тот день, в конце апреля, когда снег уже почти стаял и дороги развезло в непролазную грязь