Татьяна Мельницкая

Бабушка Агафья нашла его ранним утром, когда пошла за первой морошкой на старое лесное пожарище. Туман стелился по земле, как молоко, вылитое из ведра, и в нём всё казалось призрачным: кривые берёзки, чёрные пальцы обгоревших сосен, и он — маленький, тёплый комочек, забившийся в дупло старого, мертвого дуба. Он был похож на самого несчастного щенка на свете. Серый, с подпалинами, большеухий, худой до прозрачности. Дрожал мелкой дрожью, но когда Агафья протянула руку, он не зарычал. Он ткнулся в её ладонь мокрым, холодным носом, а потом лизнул шершавым языком. В его глазах, жёлтых, как осенний мох, не было страха. Была усталость. Такая глубокая, что она, семидесятитрёхлетняя старуха, узнала её сразу. Это была усталость от самого факта существования. — Ну что ж ты, сирота, — тихо сказала Агафья. — Где твоя мамка? Забыла тебя, что ли? Она принесла его домой в корзинке для ягод, поверх горстки морошки. Он не пищал, не вырывался. Свернулся калачиком и спал, всхрапывая, все пять километ