Надежда Кольчевская

Устинья шла по разбитой дороге, сжимая в руке бумагу, стоившую ей трёх лет унижений. Решение сельсовета: дом возвращается наследнице. Но когда она толкнула знакомую до скрипа калитку, дверь отцовской хаты распахнулась — и на пороге стояла слепая старуха, ощупывая воздух дрожащими пальцами. «Семушка, ты?» — спросила она у пустоты. А из глубины дома на Устинью уже смотрел высокий мужчина со шрамом на виске и глазами, в которых плескалась война. Чужие люди. В её доме. И выгнать их на мороз она не сможет… Устинья шла по разбитой проселочной дороге, и мокрая глина чавкала под сапогами, будто пыталась удержать, не пустить дальше. В правой руке она сжимала сложенный вчетверо лист — решение сельсовета. Бумага была тонкая, почти прозрачная на сгибах, но каждое слово на ней стоило трех лет хождений по кабинетам, трех лет унижений и трех лет ожидания. Три года. Девятьсот двенадцать дней с того момента, как председатель колхоза Игнат Савельич, пряча глаза, сказал: «Извиняй, Устинья Федоровна, хата