людмила тишкина

В деревне её недолюбливали. Не за злобу какую — злобы в Маньке отродясь не водилось, — а за тишину её пугающую. Сидит, бывало, на завалинке у покосившегося дома на отшибе, перебирает сухие травинки и смотрит не на дорогу, не на людей — а в лес, в самую чащобу, где еловые лапы смыкаются в черноту. И губы шевелятся, словно разговаривает она с кем-то невидимым. — Блаженная, — вздыхали бабы у колодца, крестясь украдкой. — Богом обиженная. Ты ей слово — она тебе молчок, только глазищами серыми зыркнет, и мурашки по хребту... Мать её, Дарью, схоронили в страду тридцать второго — роды пошли поперек, повитуха не отходила, истекла кровью в бане. Отец, конюх Никодим, запил с той поры горькую,пил много лет ,и как то утром нашли его в овраге за околицей — замерзшего, скрюченного, с пустой четвертью под мышкой. Так и остались двое: Степка, старшой, четырнадцати годков, и Манька — одиннадцати. Дом под соломенной крышей, три яблони-дичка в огороде, корова-пеструшка да старый колодец с журавлем, в