Галина Борохова (Масливченко)

— Слышь, девочка, давай по-человечески, трубы горят! Олеся, худенькая девчонка в форменной кепке, растерянно переложила металлические щипцы из одной руки в другую. — Мужчина, я не могу пробить. Она виновато посмотрела на монитор кассы. — У вас сорока рублей не хватает. Оплатите картой? Утро в пекарне всегда начиналось тяжело. На улице стоял злой январский мороз, и люди забегали не столько за выпечкой, сколько за возможностью выдохнуть в тепле. Запах свежей корицы, горячего теста и крепкого кофе смешивался с морозным духом, который врывался в зал при каждом открытии входной двери. Очередь выстроилась почти до самого порога. У стеклянной витрины с горячими сосисками в тесте намертво встал грузный покупатель. Помятый грязный пуховик, всклокоченные волосы. Лицо одутловатое, с красными прожилками на носу. Он упирался грязными ладонями в безупречно чистое стекло, оставляя на нем мутные разводы. — Да я тебе завтра занесу эти копейки! — хрипло настаивал покупатель, дыша перегаром. Он сунул рук

Лена всегда была слишком мягкой и слабохарактерной. Она знала, что однажды это может сыграть с ней злую шутку, но ничего не могла с собой поделать. С детства она не научилась говорить «нет», а потом страдала. Если нужно было сделать за кого-то домашку в школе – делала. Одноклассники быстро поняли её слабость и начали активно пользоваться ею. Родителям дела до дочери не было. Она была сама по себе. Так уж вышло, что она родилась не запланировано. О беременности мать узнала слишком поздно, поэтому вынуждена была родить. Однако судьба ребёнка особо не интересовала молодых родителей. Лену отдали сначала на попечение бабушки, а потом позволили ей жить самостоятельно и принимать решения, только бы не лезла к ним и не мешала строить карьеру. Возможно, именно это оставило отпечаток и сделало её такой, какой она теперь была? Свекровь быстро поняла, что может вить из Лены верёвки. Безотказная невестка делала всё, что ей говорили. Она молча терпела все обиды, улыбалась, даже когда на душе скребли

Тот день Мария запомнила до мельчайших подробностей, словно кто-то выжег его в памяти каленым железом. С самого утра небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, и по стеклам лениво стекали холодные струи дождя. Ветер то усиливался, то стихал, и казалось, будто сам город затаил дыхание в ожидании чего-то недоброго. Маша проснулась поздно, не услышав будильника. Она лежала, глядя в потолок, и пыталась прогнать странное чувство тревоги, которое поселилось в груди ещё с ночи. Оно не имело ни формы, ни причины, просто тихо ныло, словно предвестник беды. — Глупости, — вслух сказала она, поднимаясь с постели. — Просто погода такая. Она заварила чай, но не стала пить. Кухня казалась непривычно пустой без Игоря, который обычно уже в это время гремел чашками и рассказывал что-нибудь смешное. В тот день он уехал рано, у него были какие-то срочные дела. Мария попыталась заняться привычными делами: убрала со стола, проверила, не забыла ли Даша тетради, заглянула в её комнату. Девочка уже ушла в школ

— Завтра ты переезжаешь в маленькую комнату. Жанне нужна нормальная спальня, у неё там вся косметика и ноутбук, — Дмитрий сказал это так буднично, будто речь шла о замене кофейного зерна. Анна Михайловна аккуратно положила вилку рядом с тарелкой. Промокнула салфеткой губы. И улыбнулась той самой улыбкой, от которой у её клиентов в налоговой консультации обычно начинали дрожать пальцы и проявляться все незадекларированные доходы за последние семь лет. — Конечно, дорогой. Как скажешь. Дмитрий моргнул. Он, кажется, ожидал крика. Слёз. Стандартного «да как ты смеешь» с битьём посуды и громким хлопаньем дверью. А получил — вежливое согласие. Он не знал, что в её рабочем кабинете, в нижнем ящике стола, под папкой с надписью «Отчётность за прошлый период», уже два месяца лежала другая папка. Тёмно-синяя, аккуратная, с маркированной надписью: «Объект — Чистые пруды. Сводный расчёт». И он не знал, что эта папка только что подвела финальную черту под их семьёй. Анне Михайловне было тридцать во

Фотографию я носила в сумке двадцать один день. Каждый вечер доставала, разглядывала под кухонной лампой – и убирала обратно в белый конверт с загнутым уголком. В утро свадьбы сына я достала конверт в последний раз. Провела большим пальцем по сгибу. Сегодня. Квартира молчала. Она такая уже полгода – с тех пор как Костя собрал две сумки и уехал к Лике. До этого шесть лет тишины после Павла, но тогда хотя бы сын шумел по вечерам: бренчал на гитаре, ронял что-нибудь на кухне, ругался с друзьями по громкой связи. Двадцать семь лет – и съехал. А мне пятьдесят четыре, и в квартире только холодильник гудит ночью. Комната Кости стояла пустой. Он забрал компьютер, гитару и спортивную сумку. Оставил учебник по сопромату на подоконнике и три кружки с отколотыми ручками в шкафу. Я кружки не выбросила. Я застёгивала платье перед зеркалом в прихожей. Тёмно-вишнёвое, с воротником. Костя когда-то сказал, что мне идёт этот цвет. Пуговицы маленькие, тугие – пальцы с белыми полосками на подушечках от кар

— А вы тут какого черта делаете? Прямо посреди гостиной, окружённая горой чёрных мусорных пакетов на сто двадцать литров, стояла её свекровь, Зинаида Аркадьевна. В руках она брезгливо держала винтажное бархатное пальто, принадлежавшее покойной тётке Дарьи. Рядом суетился муж Дарьи, Игорь, укладывая в картонную коробку хрустальные салатницы. — О, явилась! Зинаида Аркадьевна даже не вздрогнула. Она аккуратно сложила пальто и бросила его в пакет. — А мы тут, Дашенька, решили тебе помочь. Расчищаем авгиевы конюшни. Дарья в два шага пересекла комнату, выхватила пакет у свекрови и отшвырнула его к стене. — Кто вам дал ключи? Кто вам позволил сюда входить?! — Даша, ну что ты начинаешь истерику на ровном месте? Игорь вытер потные руки о джинсы, отступая на шаг. Ему было сорок четыре, но сейчас он выглядел как нашкодивший школьник. — Мы с мамой подумали... Квартира огромная, сто двадцать квадратов. Хлама тут — на три свалки. Мы подготовим её к продаже. — К какой продаже, Игорь? Дарья сузила г