Грицаев Александр

Рассвет 23 июня 1944 года над белорусскими лесами и болотами взорвался не огнём артподготовки, а многоголосым воем советских штурмовиков. Они, как стаи стальных ястребов, устремились не на передний край, а вглубь немецкой обороны — к узловым станциям, мостам и штабам. Это был первый аккорд симфонии уничтожения, партитура которой была выверена с точностью до часа. Операция «Багратион» не должна была стать ещё одним кровавым лобовым прорывом. Её гений заключался в ином: в заранее спланированной и безупречно синхронизированной системе гигантских окружений. Вермахт ждал привычного удара под основанием «Белорусского балкона» — у Ковеля. Но Ставка ВГК готовила ему не удар, а ловушку из стали и огня, где главным действующим лицом был не танк, а секундомер. Успех определялся не мощью единого тарана, а математической точностью, с которой несколько советских фронтов, как шестерни одного механизма, должны были сомкнуть клещи вокруг немецких дивизий, лишив группу армий «Центр» не только простран

Донские степи, июль 1942 года. Воздух дрожит от зноя, а на зубах скрипит пыль пополам с горьким привкусом поражения. Это было страшное время. Душное, липкое лето, когда казалось, что само солнце выжигает надежду. Силы Степного и Воронежского фронтов откатывались к Сталинграду. В сводках это называли «выравниванием линии фронта», а на деле — это было сплошное, изматывающее отступление, местами похожее на бегство. Пыль стояла столбом до самого неба, скрывая горизонт, а в этой серой пелене брели люди, оглушённые грохотом и усталостью. Командир сапёрного взвода, чьи воспоминания легли в основу этой истории, шёл в арьергарде. Их задача была страшной и простой — минировать отход. Ставить смертельные ловушки на родной земле, которую приходилось отдавать врагу. Мимо них, шаркая подошвами по сухой земле, проходили отставшие части. Самые измотанные, самые «битые». Человек у завалинки Среди этого бесконечного людского потока, пропитанного запахом пота и махорки, командир запомнил одного мужич