Юрий Козловский

Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам, Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам. По хрустящему морозу поспешим на край земли И среди сугробов дымных затеряемся в дали. Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю. Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним, Ты увидишь, он бескрайний, я тебе его дарю. Хит «Увезу тебя я в тундру» стал песней жизни для советского исполнителя Кола Бельды и привел к многочисленным заблуждениям насчет его личности. Во-первых, его стали считать кем-то из представителей народов Крайнего Севера, тогда как он по национальности был нанайцем. Этот небольшой этнос проживает на Дальнем Востоке и относится к родственникам маньчжуров. Во-вторых, благодаря специфической жестикуляции его считали шаманом и утверждали, что артист камлает прямо на сцене. Это тоже ошибка, потому что данному приему специально обучались многие советские певцы с целью оказания более сильного воздействия на зрителей. Никакого северного

В июне 1962 года Хрущев возвращался из крымского отпуска в столицу. Украинские лидеры Подгорный и Щербицкий уговорили его заехать на открытую ранее Кременчугскую ГЭС, и Никита Сергеевич согласился изменить маршрут. Нормальная дорога от Кременчуга до станции еще строилась, поэтому кавалькада поехала проселками — впереди Хрущев с Подгорным, за ними — целый хвост из машин областных и районных начальников. Подъезжают к городу энергетиков, а там на дорожном указателе сияет большими буквами надпись «Город Хрущов» (именно так, по-украински). Никита Сергеевич, разумеется, ее увидел, но промолчал. Ни слова он не сказал и на собрании партхозактива, и на встречах с жителями — «хрущовцами», как их следовало называть. Гром грянул лишь на теплоходе, на котором советский лидер должен был отплыть в Днепропетровск. — Вы что, не читаете постановления или не считаете обязательным их выполнение?! — Хрущев грозно посмотрел на Подгорного. Дело было во время торжественного ужина, и Никита Сергеевич поднялс

Знаете, когда уже привыкаешь к красоте дворцов и особняков Петербурга, в голову начинают приходить банальные бытовые вопросы. Недавно у нас в квартире на пару дней отключили горячую воду и отопление. Мои ощущения? Они не из приятных! И это осенью, а не зимой в лютый мороз, то есть можно и потерпеть. Почему-то, я в те дни подумала об огромных залах дворцов. Да, они великолепны, роскошны, но каким образом их отапливали зимой? Ведь не было тогда чугунных батарей, да и вообще никаких батарей в принципе. Как топили в домах в деревнях я знаю, застала еще те времена, когда в доме была печь. Это так уютно и так классно, но только когда папа или дедушка принесут дрова и затопят печку часов так в 5 утра, чтобы мы уже просыпались в теплом доме. Если бы мне это надо было делать самой, навряд ли я была в восторге. А тут, дворец с огромными окнами, в которые точно дуло, да еще высокие потолки и площадь зала метров 50, как её прогреть? Большой Екатерининский дворец (Царское село) Читала, что многие

5 ноября 1796 года императрица упала в своих покоях. Придворные не могли поднять её — пришлось снимать матрас с кровати. Женщина, которую вся Европа считала величественной великаншей, весила столько, что четверо мужчин еле справились. А ведь иностранные послы клялись: она высока, стройна, держится как богиня. Как ей это удавалось? София-Августа Фредерика Ангальт-Цербстская приехала в Россию пятнадцатилетней девочкой. Невысокая, худенькая, с острыми скулами и крупным носом. В Германии таких называли «крепко сложенными» — вежливый способ сказать «не красавица». Она смотрела на себя в зеркало и понимала: при дворе Елизаветы, где каждая фрейлина — писаная красавица, ей не выжить на внешности. Зато можно выжить на уме. Первое, чему она научилась в России — держать спину. Не просто прямо. Идеально прямо. Голову — чуть выше, чем кажется естественным. Подбородок — параллельно полу. Каждый шаг — как будто ты на два вершка выше, чем на самом деле. Французский посол писал в Париж: «Императрица