Галина Норушева

ЗАПИСКИ БОЙЦА.

Меня зовут «Север». Мне сорок два. У меня седина в бороде, хотя раньше не было ни волоска, и глаза, которые разучились смотреть поверхностно. У меня дома — четверо детей: трое сыновей, погодки, и маленькая дочка, папина радость. И жена. Моя Катя.
Я ведь мог не ехать. Моя профессия давала мне железную бронь, я мог бы сидеть в теплом офисе, подписывать бумаги, возить детей в секции и ворчать на пробки. Но я здесь. Уже три года в самом пекле. Это был мой выбор, мой крест, и, наверное, моя судьба.
Два раза в год, если очень повезет, мне дают отпуск. Две недели «гражданки». Знаете, что это такое? Это когда ты выходишь из поезда или машины, и мир вокруг кажется... ненастоящим. Пластмассовым.
Тело приехало. Вот я стою на перроне, меня обнимает Катя, она плачет, уткнувшись мне в грудь. Дети виснут на руках, кричат: «Папа! Папа вернулся!». А внутри — тишина. Звенящая, страшная пустота. Мое тело чувствует тепло их рук, но душа... душа осталась там, в лесополке под Кременной или в подвалах Бахмута. Я всё ещё там, слушаю небо.
Самое страшное — это ужин. Первый вечер дома. Стол накрыт, всё такое вкусное, домашнее. Катя рассказывает, что так сильно соскучилась, что младший наконец-то выучил таблицу умножения, а дочка пошла на свои первые танцы. Я киваю, улыбаюсь, а в голове — картинка, как я тащу Серегу. Серега весит килограмм сто с лишним в обвесе, он хрипит, у него пол-лица снесено осколком, а я тащу его по грязи, и сапоги скользят, и я матерюсь так, что связки рвутся.
И я ловлю себя на мысли: «Серега, ты как там? Вытащили ли тебя?». И смотрю на детей. Они такие чистые. Они не знают, как пахнет смерть. И слава Богу. Но этот разрыв между реальностями — он режет без ножа.
Без бронежилета я чувствую себя голым. Буквально. Выхожу в магазин в одной футболке — и лопатки сводит судорогой. Кажется, что спина открыта, что я беззащитен, что сейчас прилетит сверху. Эта многокилограммовая плита на груди за три года стала моей второй кожей. Без неё я — ничто, просто мишень.
И агрессия... Она накатывает внезапно. Стоишь в очереди, кто-то ругается из-за просроченного йогурта или медленного кассира. И тебе хочется кричать: «Люди, вы о чем?! Там пацаны в грязи спят, там небо падает на голову! Какой йогурт?!». В такие моменты внутри закипает что-то черное, первобытное.
Спасибо Кате. Она чувствует. Просто подходит, кладет холодную ладонь на мой затылок, заглядывает в глаза и тихо говорит: «Тихо, Родной. Ты дома. Дыши». И я дышу. Через силу. Ради неё.
Меня часто спрашивают — и жена, и друзья: «Сеня, ну хватит. Ты свой долг отдал трижды. Останься. Дети растут без отца».
Я смотрю на них и не знаю, как объяснить. Это не про патриотизм из учебников. Это про пацанов. Там остались мои братья. Не по крови — по духу, по соли, по страху и по победам. У меня развилась какая-то дикая фобия: я верю, что если меня не будет рядом, с ними обязательно что-то случится. Что я должен быть там, чтобы прикрыть, чтобы подсказать молодым, чтобы просто быть частью этой стены.
Если я останусь здесь, в уюте, я умру от чувства вины. Каждый раз, открывая ленту новостей и видя сводки, я буду думать: «Это мог быть я. Я мог их спасти».
Я доброволец. Я мог «отпетлять». Но я выбрал этот путь. И сейчас, на вокзале, глядя в заплаканные глаза жены, я чувствую, как рвется сердце. На две части. Одна часть — здесь, с моими детьми, в тишине и любви. Другая — там, где пахнет гарью и порохом.
И я уезжаю. Снова в пекло. Потому что там мои братья. И потому что я — Север. И я не могу их оставить. Даже если это будет мой последний путь.
Простите меня, дети. Прости меня, Катя. Я просто не могу иначе. Я должен быть там, чтобы вы могли спорить о шторах и радоваться новым покупкам здесь.
До связи. Работаем.