Владимир Никитин

— Петрович, глянь, а? Ну не тянет, хоть ты тресни. Вроде и свеча новая, и карбюратор продул, а она чихает, как чахоточная, и глохнет. — Положи на верстак. — Да я уж думал, может, поршневая? Сосед говорит — выбрасывай, китайское барахло, одноразовое... — Тихо. Глеб поднял руку, призывая к молчанию. Он склонился над разобранным лодочным мотором, словно врач над сложным пациентом. Его пальцы, грубые, черные от въевшегося мазута, коснулись холодного цилиндра. Он не смотрел на механизм — он слушал. В тишине мастерской, где пахло старым железом и сосновой смолой, раздался едва слышный щелчок, когда Глеб чуть провернул маховик. — Не поршневая, — глухо сказал он, выпрямляясь. — Игла в поплавковой камере залипает. И зажигание ты сбил, когда продувал. Китай тут ни при чем. Руки просто торопятся, а железо спешки не любит. Оставь до вечера. Будет петь. Мужик, местный рыбак, облегченно выдохнул и закивал, пятясь к выходу: — Ну, Петрович... Ну, золотые руки! Я ж говорил соседу — к Механику надо. Сп