Мария Саляхова

Прости, хозяин, — сказал старик и поклонился медведю-шатуну Егор Кузьмич жил с тайгой в тихом согласии. По вековому уговору: лес даёт пропитание, человек берёт ровно столько, сколько нужно, — с благодарностью и без жадности. Но в тот день безмолвный договор дал трещину. Даже снег под лыжами захрустел иначе — незнакомо, почти предупреждающе. След у барсучьей норы был даже не след. Колея, будто здоровенный мешок с мукой волокли. Отпечаток лапы — с суповую тарелку, когти полосовали снег, как грабли. Медведь-шатун. Такого в деревне боялись больше, чем пожара. Деревня затаилась. С крайнего двора видели, как косолапый стоял на краю огородов — тёмная громада на фоне сосен, смотрел на дым из труб. А вечером недосчитались Пашки. Соседского мальчишки. Сбегал за санками к горке — и не вернулся. Обыскали все задворки, прочесали овраг за деревней — пусто. Думать о самом страшном вслух не решались, но оно уже висело в морозном воздухе, тяжелее тумана. Детвору загнали в избы, собак взяли в сени. Ста

Весной восемьдесят третьего года, когда страна готовилась к очередному Дню Победы, со страниц газеты «Рабочий путь» на читателей смотрели двое: суровый, уставший артиллерист и крошечная девчушка, закутанная в его шинель. Этот снимок — не просто фиксация момента. За черно-белым кадром скрывалась целая жизнь, драма разлуки и невероятное чудо встречи, которой, казалось бы, не суждено было случиться в хаосе миллионов искалеченных судеб. Выжженная земля: дорога на Ржев Яндекс картинки Чтобы понять цену того спасения, нужно вернуться в весну сорок третьего. Ржевско-Вяземская операция. Наступление шло мучительно тяжело. Тридцать первая армия, в составе которой воевал 308-й артиллерийский полк, вгрызалась в каждый метр земли. Враг огрызался яростно. Немцы прекрасно понимали: их время здесь истекает. И потому действовали с особой жестокостью, применяя тактику выжженной земли. Отступая, они не просто уходили — они уничтожали всё. Сжигали деревни дотла, взрывали мосты, минировали дороги, превр

В селе Петровка весной пахло по‑особенному. Мокрой землёй, дымом от костров, свежей травой. Пасха всегда была праздником, когда даже самые замордованные люди старались надеть что‑то получше, развернуть спрятанные георгиновские платки и пойти на кладбище — «к своим». Но это будет потом. А сначала была любовь. Игорь и Таня выросли в Петровке вместе. Сначала они просто гоняли по одной улице в одной ватнике на двоих, потом сидели за одной партой, потом он начал таскать за неё портфель, а она краснеть, когда его пацаны подначивали: «Жених и невеста!». В девятом классе он впервые взял её за руку всерьёз, не в шутку. Вечером, после дискотеки в сельском клубе, где крутили старые песни и свет мигал от единственной лампочки под потолком. — Тань, — сказал он, когда музыка стихла и все разошлись, — ты будешь моей? — А я чья ещё? — выдохнула она, уткнувшись носом в его старую куртку, пахнущую сеном и бензином. Они встречались два года. Он помогал отцу в гараже, учился в ПТУ по специальности «автоме

Лет тридцать назад в березовом околке у села жил кабан по имени Жорик. Кто первый дал ему эту кличку, сейчас не скажешь. Жорик был огромный, шерсть почти чёрная, а клыки — сантиметров по тринадцать. Настоящий лесной царь. Но нрав у него оказался не царский, а скорее, деревенский. Каждый день, будто на работу, он приходил на перекрёсток двух просёлочных дорог и садился в пыль. Ждал. Сначала пастухи, гонявшие скот, швыряли ему хлебные краюхи. Потом доярки с фермы бросали морковку или тёплую картофелину. Мужики, возвращаясь с покоса, делились тем, что осталось от завтрака. Жорик ел всё подряд. Даже эти липкие конфеты «Дунькина радость» из сельпо, обсыпанные какао. Брал аккуратно, губами, и тихо хрюкал. Никогда никого не тронул. Вечером, когда по дороге проходил последний человек, кабан вставал, отряхивался и не спеша уходил в свой околок. А наутро снова занимал пост. С другими кабанами он, видимо, договорился — те близко к деревне не подходили. Бывало, наведывался на огороды у околицы

Тайга не прощает слабости, но при этом- она идеально подходит для тех, кто хочет исчезнуть. Алексей знал это. Именно поэтому он выбрал это место — заброшенную заимку старого егеря, затерянную в сотнях километров от ближайшего жилья, среди бескрайнего моря вековых кедров и елей. Здесь не было времени. Не было календарей, дедлайнов, звонков и бесконечного потока пациентов. Здесь было только «светло» и «темно», «тепло» и «холодно». И была тишина. Огромная, звенящая тишина, которая, как надеялся Алексей, когда-нибудь заглушит крик в его душе. Прошло два года с того дня, как его жизнь раскололась на «до» и «после». Автокатастрофа, мгновение скрежета металла и визга тормозов, забрала у него всё: любимую жену Марину и пятилетнюю дочь Анечку. Он, блестящий хирург, чьи руки спасли сотни жизней, не смог спасти самых дорогих людей. Он выжил, отделавшись царапинами, и это казалось ему самым страшным наказанием. Алексей пытался жить дальше. Он выходил на смены, стоял у операционного стола, но ка