Любовь Герасименко(Бухтоярова)

Евгений Селезнёв Разбирая вещи в старой шкатулке, нахожу старую, ещё фронтовую, фотографию и орден «Красной Звезды» своего отца. Как и большинство настоящих ветеранов Великой Отечественной войны, он не любил рассказывать об этих годах его суровой юности. Почему-то считал, что на трибуны к микрофонам лезут, в основном, болтуны и пустомели, всю войну просидевшие при штабах и в обозе.  Правда, иногда, когда не нужно было куда-то спешить, например: сидя на речном пароме, в ожидании переправы, он мог внезапно рассказать какую-либо историю из своей фронтовой жизни. Мне нравилось слушать его неторопливый рассказ, одновременно следя за полётом суетливых стрижей над водой, ловящих на лету мошкару и комаров. Неторопливое течение речек Мурни или Владимировки настраивало на лирический лад и слова отца надолго врезались в мою память, иногда неожиданно всплывая ясными картинками через много лет. Так, как будто это я плыву с разбитого плота, как будто это я ищу обрыв телефонного кабеля. После выхо

Когда я увидела троих мужиков в камуфляже с монтировками в руках, первая мысль была: всё, конец. Вторая: надо было слушать подруг и не ехать в эту Россию. А третья мысль вообще не успела сформироваться — потому что один из них уже открывал мою дверь. Меня зовут Эмили, 34 года, дизайнер из Сиэтла. Приехала в Архангельскую область за вдохновением для проекта. Подруги говорили: "Эм, ты что, там же глушь!" Я не слушала. Зря. Решила срезать по навигатору до какой-то старой церкви. Дорога сузилась, потом стала ледяной колеей. Связь пропала, но я ехала дальше. Слушала музыку, жевала батончик. "У меня же полный привод". На дорогу выскочила лиса. Я резко затормозила. Самая тупая идея в моей жизни. Машину закрутило. Я видела только мельтешение ёлок. Потом — удар. Сильный. Я открыла глаза, и первое, что почувствовала — тишина. Такая, что в ушах звенит. Двигатель не заводится. Дверь заклинило. Телефон: нет сети. Время: 16:00. Уже темнеет. Я сижу в разбитой машине посреди леса. До людей километров