Ирина Сукманова ( Гулина)

Звонок раздался в шесть утра. Я ещё пыталась заснуть после бессонной ночи — накануне отец не отвечал на звонки. Потом перезвонил, сказал, что телефон разрядился. Голос был странный, глухой. Но я поверила. Хотела поверить. Звонила соседка. Тётя Зина. Голос дрожал. – Верочка, приезжай. Скорая забирает Семёна Павловича. Он упал на кухне. Дальше — как в тумане. Такси. Больница. Приёмный покой. Врач с усталым лицом, слова-обрывки: «сердце», «срочная операция», «шунтирование». Я подписывала бумаги. Руки не слушались. Ручка выскальзывала из пальцев. Отца увезли в семь тридцать. Я видела, как он посмотрел на меня перед тем, как каталку вкатили за двойные двери. Не страх — виноватость. Три месяца он скрывал, что болит. Три месяца говорил «да нормально всё, Верка, не выдумывай». Я звонила каждый вечер. Спрашивала, как дела. Он отвечал: «Порядок, доча. Борщ сварил. Телевизор смотрю». И я верила. *** Секундная стрелка дёргалась с тихим щелчком. Каждый раз — маленький удар по вискам. Я сидела в за

Кабинет выглядел так, будто из него уже выселились. Коробки у стены, пустые полки, голый стол. Только фикус в углу ещё держался – за сорок лет врос корнями в этот линолеум. Зинаида Павловна сидела за столом и перебирала бумаги. Карточки, справки, направления – всё, что накопилось за последние месяцы. Надо было разобрать до конца дня. До конца всего. Тридцать первое декабря. Последний рабочий день. Странное ощущение. Сорок лет она приходила в этот кабинет. Сначала – молодой девчонкой, которая боялась перепутать диагнозы. Потом – уставшей женщиной, которая научилась не бояться. А теперь – старухой, которой пора уходить. Она посмотрела на свои руки. Пальцы давно не разгибались до конца – сорок лет осмотров, пальпаций, записей. Тысячи горл, тысячи животов, тысячи спин. И вот – всё. За окном темнело. Декабрьский день короткий, к четырём уже сумерки. Во дворе поликлиники зажгли фонари, и снег в их свете казался жёлтым, как старая бумага. Зинаида взяла со стола очередную карточку. Почерк был