марина федосеева

Я почти прошёл мимо. Дождь шёл с ночи – мелкий, колючий, такой, от которого не спасает никакой капюшон. Я торопился, смотрел под ноги, объезжал лужи взглядом. Был ноябрь, и асфальт блестел под фонарями так, будто его натёрли воском. Пахло мокрым бетоном и прелыми листьями, которые никто не успел убрать до первых заморозков. И всё-таки что-то заставило меня остановиться у старого бетонного навеса у торца дома. Под навесом, в самом сухом углу, сидела кошка. Серая, с белым пятном на груди – неровным, будто кто-то плеснул молока и не вытер. Она не мяукала, не смотрела на меня просительно. Она просто сидела, сгорбившись над чем-то, чего я сначала не разглядел. Потом понял – котята. Трое. Совсем маленькие, розово-серые, слепые ещё, наверное. Она накрывала их собой, расставив лапы так, чтобы ни один не высовывался под капли, летевшие с края навеса. Холодная вода стекала по её спине тонкими дорожками. Она не двигалась. Я присел на корточки. Она не убежала. Только покосилась – один быстрый взгл

Март 1944 года. Освобожденный концлагерь Озаричи. Среди погибших и едва живых людей стоит маленькая, пятилетняя девочка. На голове вместо платка — обмотанная мужская рубаха, снятая с замерзшего тела. Ее лицо — маска из грязи и страданий. Но в ее глазах — недетская мудрость и леденящий душу взгляд, в котором отразился весь ужас войны. Это Вера Курьян. В этот момент советский фотокорреспондент наводит на нее объектив, не зная, что этот снимок станет бессмертным символом трагедии и несгибаемой воли к жизни. Ее детство оборвалось в два года. Счастливая жизнь в белорусской деревне Подветка рухнула с приходом немцев. Фашисты начали свой террор: жгли дома, расстреливали людей. Во время одной из облав произошло чудо. «Мама лежала на земле, прикрыв нас собой, — вспоминала Вера Сергеевна. — Сосед подумал: «Убили!» Вдруг видит: я выползла. Уставилась на немца и, что с ребенка возьмешь, заулыбалась. Немец посмотрел пристально, опустил автомат и... заиграл на губной гармошке». Эта детская улыбка, в