Валерий Московский

Тишина в квартире к девяти вечера становилась густой, как кисель. В ней было слышно всё: бульканье воды в трубах у соседей, скрип старого шкафа в прихожей, даже лёгкий шелест страниц из комнаты Алисы. Она сидела, уткнувшись в учебник, но мысли витали где-то далеко — в предстоящих планах на субботу. На кухне горел свет. Как и всегда в это время. Алиса, потягиваясь, вышла из своей комнаты. Мать, Елена Петровна, сидела за столом с чашкой чая. Он, судя по отсутствию пара, давно остыл. Перед ней лежал раскрытый планшет с какими-то чертежами, но взгляд её был рассеянным, уставшим. — Мам, тебе же завтра в семь на работу. Почему не спишь? — спросила Алиса, открывая холодильник. — Я — сова, — отмахнулась мать, не глядя. — Голова после экрана не отходит, не усну. Ты окна на балконе проверь, пожалуйста. Вроде закрыто, но сквозняком тянет. — Опять? — вздохнула Алиса, но пошла проверять. Вечный ритуал: кто последний ложится спать, тот проверяет окна и гасит свет. Только мама почему-то почти всегда

Первый день без работы начался с тишины. Не с той благословенной, выходной тишины, которую можно сладко потянуть, как одеяло, а с густой, давящей тишины пустоты. Светлана стояла на кухне, и звук кипящего чайника казался ей оглушительным. Сорок пять лет. Двадцать из них — она бухгалтер в одной и той же районной поликлинике, за одним и тем же столом, где гул системного блока заменял биение сердца. А теперь — тишина. И папка с выходным пособием на столе, кричащая о том, что она больше не нужна. Не «Светлана Николаевна», а просто единица штатного расписания, которую оптимизировали. Она машинально вытерла уже чистую столешницу. Материнство и двадцать лет брака научили её гасить панику в зародыше. Надо готовить завтрак, провожать мужа, звонить дочери в общежитие… Но ноги не слушались. Она опустилась на стул и уставилась в окно. За ним был тот же двор, те же голуби, та же жизнь. Только её собственная жизнь внезапно остановилась на самом интересном месте, а дальше — пустой экран. — Света, ты ч

Дверной звонок прозвенел, когда они молча ужинали в разных концах кухни. Марина бросила взгляд на Артёма — тот уже бледнел, глядя на экран домофона. На пороге, с чемоданом и фирменным пирогом, стояла его мать, Галина Петровна. Они не успели даже переглянуться. Полгода тихого развода, раздельных комнат и вежливого молчания растворились в одном мгновении. «Мама! Как неожиданно!» — выдавил Артём, а Марина уже вешала пальто, с улыбкой спрашивая о дороге. Два дня стали спектаклем. Они спали в одной постели, разделённые одеялом, как пропастью. За завтраком он рассказывал несуществующие смешные истории с работы, а она смеялась, и этот смех звучал почти правдоподобно. Вместе мыли посуду — его руки по привычке намыливали тарелку, её — ополаскивали. На секунду они забывались, и это было страшнее любой ссоры. Перед отъездом Галина Петровна обняла их обоих: «Я так рада, что у вас всё хорошо. Вы — настоящая семья». Дверь закрылась. В гулкой тишине Артём молча понёс свой плед обратно в кабинет. Мар

Максим стоял на пороге спальни, сжимая в потной ладони заветную красную «Феррари». Из комнаты доносилось тихое мурлыканье мамы, певшей колыбельную Катюшке. Эта «Катюшка» заняла его место на маминых коленях, в её смехе, во всём доме. На кухне папа нарезал салат. «Поздравляй!» — кивнул он на букет. Максим вошёл. Мама обернулась, уставшая, но улыбчивая. — С праздником! — прошептал он, протягивая машинку. Тот самый гоночный болид, который папа привёз из командировки. Его главное сокровище. Мама взяла её, растерянно глядя то на игрушку, то на его напряжённое лицо. — Макс… Это же твоя самая любимая. Ты уверен? Он молча кивнул, глотая комок в горле. «Возьми её. Выбери меня», — кричало внутри. Младшая сестрёнка копошилась в кроватке. Мама посмотрела на машинку, потом на его глаза, полные обиды. И всё поняла. Мгновение неловкой тишины повисло в комнате. — Спасибо, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Это самый драгоценный подарок. Потому что он твой. Она не положила машинку на тумбочку. О