Елена Козлова

Морозным рассветом 1929 года Степан Зеленцов выменял корову-кормилицу на мальчика. Он ещё не знал, что эта сделка, продиктованная отчаянием одного и жалостью другого, навсегда изменит судьбу его семьи, подарит им сына и создаст наследие доброты, которое переживёт войны и исторические бури. Морозный рассвет декабря 1929 года застал Степана Зеленцова во дворе. Воздух в посёлке Берёзовка стоял колкий, прозрачный, вымораживающий каждую звуковую волну до хрустальной ясности. Степан, широкоплечий и неторопливый, как старый дуб у околицы, с силой вгонял лезвие топора в полено. Ритмичный стук – тук-тук-тук – был единственным звуком, нарушавшим предрассветную тишину, звуком порядка и привычного труда. Из трубы избы, крытой по-старинке соломой, хотя у многих уже краснели жестяные «чепцы», валил густой дымок – Галина с Аней затопили печь перед долгой дорогой в Воронеж. Ехали за последними перед глухой зимней порой припасами да за подарком Ане на десятилетие – обещали кусок яркого ситца на новую р

ч.15 предыдущая глава Полная семья не значит, нормальная. «А нормальной семья никогда не будет, если главный в ней прожигатель, авантюрист и почти уголовник». - Рая! Достучитесь хотя бы к дочери! Объясните... - Нина, - холодно отвечала мама Таисии, - Тая - взрослая женщина, у неё двое детей... - О девочках надо думать! - не унималась Нина Андреевна. - А не только о себе! О мужиках. Тут уж Раиса Константиновна не выдержала: - Имеет право! Думать, любить, хотеть! Она молодая женщина, живая! Умереть вместе с Романом она не обязана была. На сей неприятной, натянутой ноте Раиса повесила трубку. Одна мать защищала своего ребёнка, другая - пыталась уберечь от своего же. Раиса Константиновна не видела Ивана чудовищем, которого к детям подпускать нельзя, она же не знала... Родители приезжали к дочери и внучкам, они видели не скорбное, усталое лицо дочери — Таисия много улыбалась, говорила о самых простых, обычных вещах без чувства вины, что она жива, а ОН - нет. Таисия достаточно часто упоминал

В день моего ареста я успела сделать только одно — спрятать в старой коробке из-под обуви на антресоли видеокассету с записью с камеры наблюдения с соседнего дома. На ней было видно всё. Как мой шестнадцатилетний сын Денис убегает от троих взрослых мужчин, которые гонятся за ним. Как он спотыкается во дворе, падает. Как один из них замахивается на него, и как Денис, защищаясь, толкает нападавшего так неудачно, что тот падает затылком на бетонный бордюр. Следователь Крылов знал про эту запись. Я видела это по его глазам, когда он допрашивал меня на кухне. Он предложил сделку: либо садится несовершеннолетний сын и ломает себе всю жизнь, либо я беру вину на себя. «Получишь года три условно за причинение гибели по неосторожности, — говорил он. — Ты женщина, мать-одиночка, тебе много не дадут». Я выбрала второе. Только «условно» почему-то превратилось в реальный срок, когда дело дошло до суда. Я помню каждую секунду той проклятой ночи с двадцать третьего на двадцать четвёртое августа две т

Декабрь 1937 года. В маленьком уральском городке по ночам исчезают люди. Но этой ночью происходит всё наоборот. На пороге дома Агриппины Ефимовны появляется девочка семи лет. Её родители арестованы, дом опечатан. Она сама числится в розыскных списках НКВД. Агриппина могла закрыть дверь, сделать вид, что ничего не видела. Вместо этого она впускает ребёнка в дом. С этого момента каждый день становится игрой на выживание, где ставка — две жизни. Автор: В. Панченко Мороз сковывает окна наледью, но холод в душе Агриппины Ефимовны намного жёстче декабрьской стужи. Сорок два года жизни научили её распознавать беду по запаху. Тот особенный металлический привкус в воздухе, который появляется, когда смерть ходит по улицам. Сегодня этот запах особенно сильный. Девочка дрожит не только от холода. В её глазах застыл ужас, который не должен знать детский взгляд. Худые плечики трясутся под рваным пальтишком, а губы, посиневшие от холода, шепчут одно слово: — Мама… Агриппина знает: мамы уже нет. Как н

Трагична и печальна была судьба людей, которых немцы признали "годными для работы" и угнали в Германию. Конечно, иногда такая работа могла спасти жизнь. Так, например, ленинградский художник еврейского происхождения и сотни других работоспособных мужчин в Латвии выжили только потому, что были переведены в трудовой концлагерь. Всех остальных евреев из гетто недалеко от Риги: женщин, детей и стариков нацисты в начале войны уничтожили в Румбульском лесу. Всего около 28 тысяч евреев. Лурье спасся чудом, так как по возрасту относился к детям: 30 ноября и 8 декабря 1941 года в Румбульском лесу, на окраине Риги, немцы совместно с латышскими коллаборационистами уничтожили 26 тысяч евреев. В основном женщин и детей... Его тоже распределили к детям. Не желая расставаться с отцом, во время "отбора" Лурье оторвался от этой группы и, перейдя через площадь, присоединился к отцу. "...когда я пересек "Аппельплац" перед носом у полиции и СС... я совершил самоубийственный поступок". (Ленинград-Рига-Нью-