Нина Неберкутина и Зайченко Александр

Ноябрьский ветер выл, как раненый зверь, срывая с деревьев последние листья и швыряя их в лицо прохожим. Дорога, ведущая из провинциального городка в соседнюю область, была почти пуста — только редкие фары да мерцающие огни дальнобойщиков на горизонте. В таком холоде мало кто решался ехать без крайней нужды. Но Лена не имела права выбирать: работа таксистки не ждала милостей ни от погоды, ни от обстоятельств. Она вела старенький «Лада-Гранта», купленный в кредит два года назад, когда муж ушёл, оставив лишь записку и долг по коммуналке. С тех пор Лена научилась всё делать сама — чинить машину, считать каждую копейку, спать по три часа в сутки. А теперь, на седьмом месяце беременности, она всё ещё крутила баранку, потому что альтернативы не было. Роды через шесть недель, а накоплений — на пару пелёнок и одну упаковку подгузников. Именно поэтому, увидев на обочине фигуру в потрёпанной куртке, она сначала хотела проехать мимо. Но что-то в этом человеке — может, сгорбленная спина, а м

Когда хозяин дома открыл мне дверь и равнодушно окинул взглядом, не узнав в седой сгорбленной женщине свою жену, я поняла, что пятнадцать лет лагерей действительно стерли меня с лица земли. Андрей нанял меня домработницей в тот самый особняк, который мы когда-то строили вместе, мечтая о счастливой старости. Я молча кивнула, когда он объяснял обязанности, и не дрогнула, когда его новая жена Алина небрежно бросила мне грязную посуду, даже не взглянув в мою сторону. Но когда я увидела синяки на руках своего четырнадцатилетнего сына Дениса, когда услышала, как он шёпотом называет мачеху монстром, я поняла: пора вспомнить всё, чему меня научили за решёткой. Через сто двадцать дней эта женщина сбежит из моего дома сама, умоляя никогда не возвращаться. Когда тяжёлые железные ворота колонии закрылись за моей спиной в холодное октябрьское утро, я почувствовала не радость, а ледяной страх. Пятнадцать лет я прожила за этими стенами. Пятнадцать лет каждый мой день был расписан по минутам. И вот т