Владимир Касаткин

Визг я услышал еще на парковке, хотя окна второго этажа были закрыты. Это был очень резкий звук, напоминающий работу строительного инструмента, наткнувшегося на гвоздь. Охранник на входе, грузный мужчина с простым выражением лица, попытался преградить мне путь турникетом. — Куда идешь? Родительский день в пятницу. — Я отец Данила Соколова. Меня вызвали. Он посмотрел на мою куртку — обычный пуховик, купленный на распродаже три года назад, на потертые джинсы и ботинки, которые видели лучшие времена. Усмехнулся. — А, к «Хозяйке»? Ну иди, иди. Там сейчас горячо, твоего парня уже минут двадцать отчитывают. Я не пошел — я побежал. Лестница, мраморные ступени, поворот. Коридор элитной гимназии «Престиж» пах дорогой мастикой для пола и официальным холодом. Двери в приемную были распахнуты. Секретарь, женщина с начесом, делала вид, что очень занята дыроколом, но глаза у нее бегали. Она даже не подняла головы, когда я прошел мимо нее и толкнул тяжелую дверь кабинета директора. Картина, которая

В цехе розлива стояла тишина, от которой закладывало уши. Обычно здесь грохотало так, что приходилось кричать собеседнику прямо в ухо, а пол вибрировал под ногами. Но сегодня громадная немецкая линия «Кроне» замерла, как огромный механизм, из которого вынули батарейку. Пахло прокисшим солодом и нагретым пластиком. — Я тебе в последний раз говорю: пиши по собственному! — голос Аркадия Викторовича, нового начальника участка, эхом отлетал от кафельных стен. — Ты, Степан Ильич, профнепригоден. Три дня простоя! Мы на штрафы влетели на миллионы! Степан Ильич, пожилой механик с темными от машинного масла ладонями, сидел на низком ящике с инструментами. Его плечи, обтянутые выцветшей синей робой, опустились. Он смотрел на свои ботинки, носки которых были сбиты о металл лестниц. — Аркадий, да не механика это, — голос у Ильича был глухой, уставший. — Я каждый клапан перебрал. Пневматика держит, насосы в норме. Это «голова» у неё дурит. Электроника. — А ты у нас кто? Наладчик высшего разряда или