Татьяна Шапошник (Лычангина)

Рука была жёсткая, цепкая — не старушечья. Пальцы впились в предплечье так, что Настя охнула, а медсестра уже втянула её в тёмный кабинет, щёлкнула дверью и прижала палец к губам. — Тихо. Ни звука. Настя открыла рот — и не смогла ничего сказать. Она стояла босиком на холодном линолеуме, в казённом халате, с ещё не отошедшей болью внизу живота, и смотрела на женщину перед собой. Медсестра — пожилая, крупная, с табличкой «Раиса Тихоновна» на кармане — не выглядела сумасшедшей. Она выглядела испуганной. А это было страшнее. — Слушай, — повторила Раиса. — Не меня. Туда слушай. И кивнула на стену. Сначала Настя не разобрала ничего — только гул. Потом голоса стали чётче, будто кто-то прибавил громкость. И один голос она узнала мгновенно. Этот голос три года учил её, как правильно резать салат, как правильно гладить рубашки и как правильно жить. Галина Петровна. Свекровь. — ...я всё решу, Борис Аркадьевич. Вы только подпишите. Послеродовой психоз — это ведь не редкость? Девочка деревенская, н