Oleg Stegno

Москва, 1992 год. Время, когда рушились заводы, открывались ларьки, а из каждого телевизора кричали: «Стань миллионером!». Бабушка отдала внуку свой приватизационный чек. Внук вложил его в «Хопёр-Инвест», а вернулся с пустыми руками и ощущением, что предал единственного родного человека. Декабрь 1992 года. Чертаново Андрей, двадцатидвухлетний парень, только что вернулся из армии. Жил с бабушкой в двухкомнатной хрущёвке. Родители давно развелись: отец пил, мать уехала на заработки на Север. Бабушка, Зинаида Петровна, бывшая учительница математики, получала пенсию четыре тысячи рублей — как раз на буханку хлеба и молоко. По телевизору шла программа «600 секунд». Диктор вещал о ваучерах и приватизации, обещая, что каждый россиянин наконец получит свою долю в народном хозяйстве. — Андрюша, — бабушка протянула внуку розовую бумажку. — Вот, получила сегодня. Ваучер называется. Говорят, можно обменять на акции завода или продать. Ты молодой, разбирайся, мне в этом уже не смыслить. Андрей взя

Осень 1992 года. Москва изменилась до неузнаваемости. Рухнула огромная страна, и вместе с ней исчезли прежние правила жизни. Улицы наполнились стихийными рынками, пестрыми коммерческими ларьками и растерянными людьми. Наступила эпоха первоначального накопления капитала. Кражи и уличные грабежи стали пугающей обыденностью. Милиция катастрофически не справлялась. Рижский рынок гудел, словно растревоженный улей. Воздух пах дешевым табаком, жареными пирожками и тревогой. Коммерсант в помятом плаще нервно пересчитывал выручку. Мелкие воришки тащили всё: от импортных курток до коробок с дефицитным чаем. Хаотичные набеги уличной шпаны разоряли торговцев. Это был абсолютный беспредел. Никто не чувствовал себя в безопасности. Никто не знал, что принесет завтрашний день. Однако хаос не мог длиться вечно. Большие деньги требовали тишины. На смену стихийным карманникам и наперсточникам шли люди совершенно иного склада. Одним из тех, кто решил упорядочить эту стихию, стал Сергей Иванович Тимофеев.

Меня зовут Вера Ивановна. В январе девяносто первого мне было сорок пять лет, и двадцать из них я просидела за кассовым аппаратом в отделении Сберкассы на Ленинском проспекте. Я знала в лицо половину района. Знала, кто копит на «Жигули», кто откладывает «гробовые», кто снимает по десятке до получки. Я была для них не просто кассиром, а чем-то вроде государственной гарантии: если Вера Ивановна поставила фиолетовый штамп в сберкнижку, значит, всё надежно, как гранит Мавзолея. Вечером 22 января я, как обычно, пришла домой, включила программу «Время». Поставила варить картошку. Жизнь шла своим чередом: в магазинах пусто, на душе тревожно, но стабильно. И тут диктор с каменным лицом зачитал указ Горбачева. Слова падали в моей кухне, как булыжники. Изъятие из обращения 50- и 100-рублевых купюр образца 1961 года. На обмен — три дня. Лимит — тысяча рублей на человека, и то, если докажешь, откуда они. Остальное — замораживается. У меня внутри всё похолодело. Не за себя. У меня-то на книжке лежа