Екатерина Дериева (Кирмасова)

— Вещи собирай. И чтобы духу твоего на моей жилплощади через десять минут не наблюдалось. Голос Тамары звучал пугающе ровно, без единой истеричной нотки. Она стояла посреди узкой прихожей, плотно завернувшись в тяжелый шелковый халат, и медленно помешивала утренний кофе. Маленькая ложечка ритмично звенела о края фарфоровой чашки. Взгляд мачехи скользил сквозь Софию, будто перед ней была пустота или надоедливая мошка, от которой давно пора избавиться. В коридоре густо тянуло обжаренными зернами и терпким парфюмом Тамары. София с огромным трудом наклонилась к полу. Восьмой месяц срока тянул к земле, поясницу невыносимо ломило от сырости, идущей из подъезда. Пальцы непослушно скользнули по жесткой ткани старой дорожной сумки. Замок-молния постоянно заедал. — Пап… — София подняла уставшие глаза, ища поддержку. Анатолий прятался в тени коридора, стараясь слиться с выцветшими обоями. Он нервно переминался с ноги на ногу, сосредоточенно разглядывая потертый линолеум под своими домашними тапка

ОН ВПУСТИЛ ЗАМЕРЗАЮЩУЮ СЕМЬЮ В ДОМ… и чуть не поплатился жизнью. Но когда на пороге встал ОГРОМНЫЙ ДИКИЙ ВОЛК, правда о гостях вылезла наружу Стужа навалилась на урочище Безымянка внезапно и хищно, словно стая оголодавших росомах. Декабрь в этих краях, зажатых между горбатыми хребтами Седого Кряжа, никогда не был ласковым, но в тот год зима словно решила стереть с лица земли последние следы человеческого присутствия. Вековые ели гнулись под напором ледяного крошева, а ветер выл в печных трубах так протяжно и горестно, будто оплакивал каждую живую душу, рискнувшую остаться в этой промёрзшей глухомани. Еремей Северьянович Туров, мужчина шестидесяти трёх лет с лицом, иссеченным морщинами, словно карта старого русла реки, этой буре был почти рад. Она заглушала мысли. Он сидел у жарко натопленной печи, перебирал пальцами шерсть огромного угольно-чёрного волкодава по кличке Буран и слушал, как гудит огонь. В этом гуле растворялись крики из прошлого, те самые, что привели его сюда пятнадцат