Людмила Немчинова

В этих ободранных старых стенах, на ледяном, грязном, бетонном полу сидела всеми брошенная одинокая кошка . Она пыталась ждать поддержки и понимания от людей. Но произошло все ровно наоборот! И нет не единого оправдания тому, кто обидел маленьких, живых и беззащитных существ. Справа на фото, синяя дверь вела на улицу, за ней уже началась лютая зима. Этот дом барачного типа. Температура в этом подъезде минусовая. Батарея почти не греет. А на улице уже стойкий минус. Температура воздуха падает стремительно быстро. А это первый этаж...всего в доме три этажа. Вот из этих условий поздно вечером Катюша была забрана и помещена в клинику. Обновление : Состояние оценивается как не стабильное. Но персонал по уходу за животными делает все, чтобы Катюшу стабилизировать. Далее будем разбираться с задними лапками. Чувствительность в них есть. Продолжим обследовать Катюшу. Не забывайте пожалуйста подписаться на наш Телеграмм. Наведите камеру смартфона на картинку и далее выс

Не сказочная история, а счастливый шанс на миллион, выпавший обычному бродячему песику, оказавшемся на обочине не только дороги, но и судьбы. Кто из нас хоть раз не мечтал просто взять и поехать куда-нибудь, вырваться из суеты, отправиться на прогулку? Но бывает так, что дорога, кажущаяся простой, подбрасывает непростые испытания, например, проверку на человечность. Эта история о доброте между делом, той, для которой не нужно ни особого места, ни особого времени, ни громких слов на камеру... – Слушай, а давай завтра махнём в Суворовскую? – А давай! Как раз там обещали подкинуть костей для собак. Заодно прогуляемся! Обычный разговор пары закадычных подруг, горящих одним делом: помощь животным. Однако для таких людей будничная жизнь — вечная готовность ответить на зов сердца. Ведь сколько раз бывало: сегодня ты планируешь обычную поездку по легкому делу и предвкушаешь почти свободный день, с минимумом хлопот, а завтра внезапно можешь оказаться единственным шансом на спасение для того,

Она лежала на обочине, свернувшись в тугой комок. Я сначала подумал: тряпка. Или мешок, выброшенный из фуры. Потом мешок шевельнулся. Январь. Трасса между Тулой и Калугой, участок, где деревни заканчиваются и до следующего поворота ехать минут сорок. Минус двадцать два. Фуры идут сплошным потоком, свет фар вырывает из темноты сугробы и отбойники. Дорога прямая, пустая, ни одного съезда поблизости. И вот этот комок рыжей шерсти на обочине, который не тряпка и не мешок. Я остановился. Не потому что герой. Просто не смог проехать мимо. Включил аварийку, вышел, подошёл. Ветер такой, что лицо обжигает за секунды. Собака подняла голову. Худая настолько, что рёбра читались даже сквозь свалявшуюся шерсть. Глаза мутные, нос сухой, потрескавшийся. Задняя лапа поджата, не наступает. Когда я шагнул ближе, она не побежала. Не зарычала. Попыталась отползти. Сил хватило на полметра, может, чуть больше. Я снял куртку, положил рядом на снег. Собака нюхала минут пять. Долго, осторожно. Потом легла на не

Хутор Рассвет стоял в степи, окружённый полями подсолнухов и кукурузы. Жизнь здесь текла медленно, как вода в степной речушке, и каждый знал каждого. Дима приехал к бабушке на всё лето. Двенадцать лет, тощий, веснушчатый, с вечно разбитыми коленками. В городе он скучал, а здесь — раздолье: речка, лесополоса, заброшенные фермы, где можно лазать. Про собаку он услышал в первый же день. Местные пацаны наперебой рассказывали: — Там, за фермой, в сарае, большой пёс сидит. Огромный, как телёнок. Злой — упаси Боже! — Хозяин его держит на цепи, кормит раз в день. Говорят, он никого не подпускает. — А один раз он чуть руку не откусил дяде Грише, когда тот полез в сарай! Дима слушал и молчал. Он вообще был молчаливым мальчиком — из тех, кто больше наблюдает, чем говорит. На третий день он пошёл к сараю сам. Сарай стоял на отшибе, покосившийся, с проваленной крышей. Вокруг пахло прелой соломой и запустением. Дима подошёл к двери, прислушался. Изнутри доносилось тяжёлое дыхание. И тихий,