Светлана Королёва (Скуратова)

— Мам, это уже ненормально! — Павел стоял посреди кухни, держа в руках тарелку, расписанную алыми маками и золотыми листьями. — Ты хоть понимаешь, что вся квартира выглядит как сувенирная лавка? Нина Васильевна не ответила. Она спокойно домывала кисточки под краном, стряхивая капли на бумажное полотенце. На подоконнике, на холодильнике, на полках и даже на стиральной машине стояли тарелки, блюдца, кружки и маленькие глиняные фигурки — все раскрашенные яркими, буйными красками. Будто кто-то взял радугу и расплескал её по всей двухкомнатной квартире. — Я серьёзно, мам. Ирина вчера заходила за Костиком и чуть не упала, споткнувшись о коробку с глиной в коридоре. Это небезопасно. И это... — он помахал тарелкой, — это несерьёзно. — Аккуратнее, — спокойно сказала Нина Васильевна. — Эту тарелку я расписывала два дня. Там жар-птица на обороте. Павел перевернул тарелку. С обратной стороны на него действительно смотрела жар-птица — нелепая, немного кривоватая, но при этом удивительно живая. Хвос

– Значит так, дорогая моя. Мы теперь оба официально пенсионеры, доходы у нас отныне фиксированные, государственные, поэтому я принял взвешенное решение. Бюджет у нас с сегодняшнего дня будет раздельный. Скидываемся на коммунальные платежи строго пополам, а в остальном каждый живет исключительно на свои средства. Голос мужа звучал непривычно торжественно, с эдакими командирскими нотками. Он сидел за кухонным столом, расправив плечи, и барабанил пальцами по свежей, пахнущей типографской краской газете. Рядом лежала его банковская карточка, на которую буквально пару часов назад упала его первая полноценная пенсионная выплата. Галина стояла у раковины, смывая мыльную пену с глубокой сковородки, и на мгновение замерла. Вода продолжала с шумом бить в металлическое дно, пока женщина переваривала услышанное. Она медленно закрыла кран, вытерла руки вафельным полотенцем и повернулась к мужу. – Раздельный бюджет? – спокойно переспросила она, присаживаясь на табуретку напротив. – И как ты себе это

Я никогда не читаю чужих дневников. Это правило появилось в двенадцать лет, когда мама нашла мою тетрадку с записями про Лёшу из параллельного класса. Мне тогда казалось, что мир рухнул. Мама прочитала вслух, папа засмеялся, а я три дня не выходила из комнаты. И поклялась себе: чужое – не трогать. Никогда. Но поезд – это отдельная вселенная. Тут правила не работают. Я ехала в Саратов к родителям. Билет купила за три дня, собрала сумку за двадцать минут и почти забыла зарядку от телефона. Типичная я – собранная на работе и рассеянная во всём остальном. На работе я вычитываю рукописи, нахожу двойные пробелы и висячие строки. В жизни забываю поесть и путаю дни недели. Вагон седьмой. Место двадцать пять, верхняя полка. Плацкарт, потому что купейных не осталось, а откладывать поездку я не хотела. Мама звонила три раза за неделю. «Нелли, ты когда приедешь? Папа борщ варит.» Папин борщ – это серьёзный аргумент. Папа варит его раз в месяц, и каждый раз как будто в первый – режет свёклу соломко