ирина махова(шкирмина)

— По бумагам я не в себе, сынок. Игнат яростно дёргал металлическую ручку входной двери. Массивная дубовая створка жалобно дребезжала в косяке, но не поддавалась. — Какого лешего ключи не подходят? Рядом недовольно переминалась с ноги на ногу Ника. Её светлые замшевые полусапожки уже покрылись темными, некрасивыми пятнами от мартовской дачной слякоти. Она брезгливо отряхивала подол дорогого пальто. — Игнат, сделай уже что-нибудь! Шура неспеша повернула затвор на окне теплой веранды. Приоткрыла узкую створку ровно настолько, чтобы её было хорошо слышно на улице. — Замки новые, сынок. Игнат аж попятился от ступеней крыльца. Он едва не наступил в глубокую лужу, в которой плавал прошлогодний лист. — В смысле новые? Он угрожающе шагнул обратно к стене кирпичного дома, нависая над подоконником. — Это моя собственность! Я сейчас полицию вызову, мамаша! — Вызывай, — миролюбиво согласилась Шура. Она поправила воротник домашней кофты и аккуратно смахнула невидимую пылинку с рукава. — Заодно и ск

Вечер выдался по-настоящему промозглым, и старая куртка совершенно не спасала Тину от колючего холодного ветра, который, казалось, прошивал ее насквозь. Она стояла на самом краю тротуара, не сводя уставших глаз с темных задворок супермаркета, расположенного на противоположной стороне шумной дороги. Именно там, под тусклым светом одинокого фонаря, возвышалась заветная гора картонных ящиков. Это была обычная просрочка, которую уставшие сотрудники магазина привычно выносили на улицу перед самым закрытием. Желудок Тины мучительно сжался в очередном болезненном спазме от длительного недоедания. В ее холодной комнате в старой коммуналке из всей еды оставалось от силы половина пачки самых дешевых макарон. Одна только мысль о том, что кто-то другой может забрать пригодные для питания продукты, заставляла сердце Тины лихорадочно биться. Она не пошла до дальнего пешеходного перехода. Лишние сто метров казались сейчас совершенно непосильной тратой драгоценного времени и тающих сил. Она дождалась

Мы приехали делить мамин дом, уверенные, что сейчас быстро продадим эту рухлядь и разбежимся навсегда, закрыв свои кредиты. Но у покойной матери на наш счет были совсем другие планы. Одно странное условие в завещании — и мы с братом оказались заперты в старом доме на три месяца, где каждая скрипящая половица напоминала нам о том, как сильно мы друг друга ненавидим. — Мы наследники по закону, а ты здесь никто! — выплюнул мой братец Костя, глядя на нотариуса так, словно тот только что сожрал его любимого хомяка. Я сидела рядом, вцепившись побелевшими пальцами в ручку дешевой дерматиновой сумки. Внутри меня всё дрожало от злости и паники. — Константин Игоревич, криком вы Гражданский кодекс не перепишете, — меланхолично поправил очки нотариус. — Я еще раз зачитаю волю вашей покойной матушки. Он прокашлялся. Я закрыла глаза. Господи, ну почему мама даже после смерти устроила нам этот цирк с конями? — «Дом в поселке Ясные Зори со всем имуществом переходит в равных долях сыну и дочери, — мон

Ирина вся дрожала. Чужой, грубый тип, от которого разило застарелым перегаром и чем-то кислым, держал её за горло, прижимая к холодной кирпичной кладке. Двое незнакомцев зажали её в тёмной подворотне, куда она имела глупость свернуть, возвращаясь с работы. Вечерний дождь только что закончился, и с карниза мерно капала вода, разбиваясь о грязный асфальт. — Ты всё равно выложишь нам, где эти треклятые бумаги! — прохрипел тот, что держал её, обдавая Ирину смрадным дыханием. Пальцы его, словно тиски, сжимались на её шее всё сильнее. — Да что ты с ней нянчишься?! — рявкнул второй, тот, что стоял чуть поодаль и нервно курил, разбрасывая искры во тьме. — Пару раз по печени, и всё выложит как миленькая! Бабы они такие, мягкотелые. — Я не знаю! — голос Ирины сорвался на крик, переходя в сиплый шёпот. Она чувствовала, как к горлу подступает тошнота от ужаса и отвращения. — Я правда не знаю, чего вы от меня добиваетесь! Павел… мой муж… он никогда в жизни не таскал домой свою работу! — Так

Иногда кажется, что жизнь — это цепочка отсрочек. Сначала ты откладываешь покупки, потом — время, потом — самого себя. Я не всегда был тем, кем стал. Когда-то у меня была мать, работа и, кажется, даже какое-то подобие покоя. Мама болела долго. С юности я работал — разнорабочим, грузчиком, настройщиком инструментов — кем угодно, лишь бы хватало на лекарства. Потом её не стало. Пустота, которая осталась, оказалась дороже всех долгов. Я пытался жить дальше, как живут все. Платил коммуналку, покупал хлеб, смотрел на рекламу микрозаймов. Эти яркие вывески с надписью «деньги за 5 минут» будто подмигивали: — Возьми. Вернёшь потом. Потом не наступило. К тридцати годам у меня было двадцать с лишним кредиторов и больше миллиона долгов. Приставы арестовали всё — счета, имущество, даже старую мамину швейную машинку. Коллекторы звонили круглые сутки, будто дышали мне в ухо. Сначала я злился. Потом — боялся. Потом просто уехал. Странно, но в России можно быть должником, но свободным. Пока на тебе ви