Лариса Борисова

— Ну и стужа, Степаныч, чтоб её... Аж зубы ломит, — молодой почтальон Петька переступил с ноги на ногу, тщетно пытаясь согреть руки в трехпалых рукавицах. Морозный пар вырывался изо рта густыми клубами, мгновенно оседая инеем на белесых ресницах. — А ты как хотел? Чай, не на курорте живем, — дед Матвей, сторож местного сельпо, прищурился, глядя на термометр, прибитый к стене магазина. Ртутный столбик давно упал ниже тридцати и, казалось, примерз к стеклу. — Зима нонче лютая, старая хозяйка свое берет. Гляди, как лес почернел за рекой. Не к добру такая тишина, ой не к добру. — А Егор-то, Кузьмич наш... Жив поди? — Петька кивнул в сторону дальнего ельника. — Дымка над его трубой с утра не видать. Может, проведать? — Этот? — Матвей хмыкнул и смачно сплюнул в сугроб; плевок застыл почти на лету. — Этот переживет и нас с тобой, и черта лысого. Он с лесом на «ты». Говорят, он слово знает, которым кровь останавливать можно и метель заговаривать. Не суйся к нему, паря. Леший он и есть Леший.