Вера Панченко (Горохова)

  Жизнь Варлама Шаламова… Чего в ней больше - жестокой обыденности, вовлечённости в общую историю страны в независящем от человека потоке, или это личный, осознанный выбор собственной судьбы? Сын потомственного священника, названный в честь новгородского святого Варлаама Хутынского, наверняка бы ступил на ту же славную стезю, прожив спокойную и безбедную жизнь, наполненную светлым служением Господу и людям. Вместо Вологодской гимназии имени Александра Благословенного достойному отроку пришлось доучиваться в Единой трудовой школе второй ступени, где Варлам оказался в числе лучших выпускников, но ожидаемого ходатайства для поступления в вуз не получил - заведующий губпросветом скрутил в лицо Шаламову и его слепому отцу кукиш со словами: «Вот именно потому, что у тебя хорошие способности — ты и не будешь учиться в высшем учебном заведении — в вузе советском».  «Лишенец» Варлам действительно никогда не смог бы учиться в Московском университете, куда он так стремился, если бы не начал св

После восьми лет совместного проживания, брак Гумилева и Ахматовой распался. Их сын Лёва остаётся на попечении матери Николая Гумилёва. Спустя три года Гумилёва расстреливают. Ахматова приезжает за сыном, но мать Гумилёва уговаривает её оставить внука. Анна уступает. Половину своих доходов от переводов Ахматова регулярно отправляет на содержание сына. Вскоре она расстаётся с Шилейко и вступает в брак с искусствоведом Николаем Пуниным. Вместе они живут в коммунальной квартире легендарного Фонтанного Дома, деля быт с бывшей женой Пунина и её дочерью Ирой. После школы Лев приезжает к матери. Ему приходится спать на сундуке в неотапливаемом коридоре. Из-за "неблагонадёжного" происхождения его не принимают в вуз. Тогда он устраивается рабочим в археологическую экспедицию и уезжает в Сибирь. Лишь спустя три года ему удаётся поступить на исторический факультет университета. Его арестовывают — как сына царского офицера, монархиста и «контрреволюционера». Анна Ахматова обращается к самому Стал

О нём нигде не писали, но соблюдали неукоснительно. Все! И делали грубую ошибку. Правило такое странное, что невозможно поверить в его существование. Однако те, кто внимательно следил за литературой и прессой советского периода, подтверждают: так и было. Почему было принято столь неожиданное решение и как обстоят с ним дела сейчас? О причинах я прочитала в статье Б. З. Букчиной «Об одном негласном орфографическом исключении», которая была написана в 1990 году по поводу 70-летия лингвиста М. В. Панова. В качестве подарка юбиляру Букчина предлагала отменить правило: «Может быть теперь, в период демократии и гласности, не стоит уже усложнять нашу и без того нелёгкую орфографическую жизнь?» О том, что это за правило, и было ли реализовано предложение Букчиной, сейчас расскажу. Негласное исключение из правил Со школьных лет в наши головы вбито правило: «В окончаниях имён существительных после шипящих под ударением пишется "О", без ударения — "Е"» Опираясь на это, мы пишем «шалашОм», «плащОм

31 августа 1991 года, в день пятидесятой годовщины кончины писательницы и поэтессы Марины Цветаевой, по благословению патриарха Алексия II в Москве состоялось отпевание. Как Церковь относится к творчеству Марины Цветаевой и её трагической кончине? Приводим три разных мнения священнослужителей. Андрей Ткачёв, протоиерей: Марина Цветаева была гениальной поэтессой, которая встала в один ряд с такими поэтами, как Рильке, Пастернак, Ахматова... Творчество Цветаевой — это такое шаманство и жречество. Она исповедовала сознательную грешность в искусстве. Она была убеждена, что творческий человек находится во власти творческих интуиций. И он может выражать всё — от хвалы Бога до богохульства. Это была одна из её принципиальных позиций. Но меня в её поэзии и её жизненном поведении ранит какая-то хлыстовская несдержанность. Это было свойственно интеллигенткам Москвы и Петербурга, особенно Петербурга. Петербурженки были больше пропитаны этим духом девятнадцатого века — духом разврата и эмансипации

Есть что-то почти комическое в том, как русские поэты умудряются разрушить свою жизнь одним текстом. Байрон мог позволить себе скандалить с полсвета — у него были деньги, титул и Средиземное море под боком. Бодлер шокировал Париж «Цветами зла» и получил штраф, который оплатила мать. А Лермонтов написал сорок строк о смерти Пушкина — и в одночасье превратился из гвардейского золотого мальчика в изгоя, предателя семейной чести и врага государства. Причём государство ещё можно было понять. Но когда против тебя восстаёт собственная бабушка, та самая, что называла тебя «светом очей» и оплачивала твои гусарские долги, — вот это уже настоящая драма. История конфликта Лермонтова с родственниками из-за стихотворения «Смерть поэта» — это не просто семейная размолвка. Это столкновение двух миров: старого дворянского, где честь измерялась близостью к трону, и нового, романтического, где единственной валютой была правда. И Михаил Юрьевич, двадцатитрёхлетний корнет лейб-гвардии Гусарского полка,