Татьяна Ивановна Рекун (Смагина)

- Мам, ты что, в 82 года замуж собралась?! Она не собиралась замуж. Она просто хотела, чтобы рядом был кто-то живой. Чтобы было кому вызвать скорую, если упадёт. Кому сказать «доброе утро». Но дочь почуяла неладное: мамин дом уплывает из рук. Вере Степановне восемьдесят два. Муж умер давно. Деревня пустеет, а дети звонят раз в месяц, говорят «некогда» и вешают трубку. Но однажды случается то, после чего молчать уже невозможно. И тогда она решается открыть шкатулку. Вот только готовы ли дети прочитать то, что там внутри? И успеют ли? *** Вера Степановна проснулась от тишины. Тишка, старый пес, не скулил у двери, как обычно. Лежал у печки, дышал тяжело. - Что, старик? - Вера опустилась на колени рядом. - Тоже ноги не держат? Тишке было четырнадцать. По собачьим меркам он был глубоким стариком. Вере Степановне исполнилось восемьдесят два, и они встретили вместе немало рассветов. Она выглянула в окно. За стеклом висело серое небо, голые березы, соседский дом с заколоченными окнами. Еще т

— Мам, я не могу сейчас, я опаздываю! — Людмила прижала телефон плечом к уху, отчаянно дергая молнию, она заела, вгрызлась в подкладку, и от этого мелкого, гадкого препятствия внутри мгновенно закипела горячая волна. — Людочка, да я только сказать… Сердце опять с утра давит, как обручем, и в боку колет, может, погода меняется… — Мам, в вашем возрасте у всех что-то болит! — выдохнула Людмила, наконец вырывая молнию с «мясом». — У меня тоже голова раскалывается, я же не звоню по этому поводу каждому встречному. Мне бежать надо, ты понимаешь? Бежать! С каждой фразой она говорила всё резче, почти рубила слова. — У меня и так проблем выше крыши, а тут ты ещё со своим давлением! У меня график горит, начальник с отчётом душу вытряс, я на встречу опаздываю, а должна слушать про твою бессонницу? — Люда, ну зачем ты так… Я же просто голос услышать хотела, одна ведь целый день, ни души… — голос матери дрогнул, стал совсем тусклым. — Да хватит уже названивать! — Людмила почти перешла на крик, в

Электричка дёрнулась на стыке рельсов, и Вера очнулась от полудрёмы. За окном плыла непроглядная темень, словно поезд нырнул в чернильную реку и никак не мог вынырнуть. Часы на телефоне показывали без четверти двенадцать. Вагон опустел ещё на предыдущей станции. Последний пассажир — мужчина в мятом пиджаке — вышел, не оглядываясь, и теперь Вера сидела одна среди пустых скамеек, обтянутых потёртым дерматином. Она поёжилась. Глупо было ехать ночной электричкой, но машина сломалась в самый неподходящий момент, а отец ждал на даче — обещала помочь с забором. Сорок минут до станции. Потерпеть можно. Вера снова закрыла глаза. Холодок пробежал по затылку. Она открыла глаза и увидела напротив старуху. Женщина сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Тёмное пальто с разномастными пуговицами, выцветший платок, стоптанные войлочные ботинки. Лицо изрезано морщинами, как пересохшая земля. Вера вздрогнула. Остановки не было. Двери не открывались. Откуда? — Дочка, — проскрипела старуха, — ты девоч

Родня уехала на Новый год. А утром узнали, что лишилась квартиры — Бабушку брать не будем, она старая, только настроение испортит! — Ну что, давайте решать, куда деваем маму? — дядя Боря барабанил толстыми пальцами по полированному столу, нервно поглядывая на часы. Семейный совет был в самом разгаре. На календаре краснело двадцать восьмое декабря. За окном падал пушистый снег, город стоял в предновогодних пробках, люди тащили елки и пакеты с подарками. А в квартире моих родителей, в душной гостиной, собрался «ближний круг»: папа с мамой, дядя Боря (папин старший брат) со своей женой Ириной и я, Лена. На повестке дня стоял один, но очень неудобный вопрос: как отпраздновать Новый год так, чтобы всем было весело, «дорого-богато», и при этом не возиться с бабушкой Ниной. Бабушке Нине Васильевне восемьдесят два года. Она ходит, соображает, читает газеты без очков, но, как любит выражаться тетя Ира, она «уже не тот формат» для их сияющего общества. Она медленно ест, может уронить крошку, с