Елена Гилёва (Тюнина)

Николай Петрович, для всех — просто Коля, возвращался с работы в половине восьмого вечера, как делал это каждый будний день последние пятнадцать лет. Он работал мастером на небольшом заводе, выпускающем пластиковые окна, работа была пыльная, шумная, но платили исправно, и на том спасибо. В этом году ему стукнуло сорок три, и жизнь его давно уже вошла в ту колею, из которой не выбраться: дом — работа — дом, редкие шашлыки по выходным с друзьями, отпуск раз в год на море, где они с женой и дочкой снимали дешёвый номер в частном секторе и две недели жарились на солнце, чтобы потом полгода вспоминать. Сегодня он устал больше обычного. Начальник цеха, мужик нервный и вечно недовольный, устроил разнос из-за бракованной партии, хотя Коля знал, что виноват не он, а кривые руки нового станочника. Но перечить начальству себе дороже — отмолчался, кивал, обещал исправить. На душе было муторно и хотелось только одного: добраться до дома, сесть в кресло и тупо смотреть телевизор, пока жена накрыва

Саванна к югу от Замбези выгорала дотла. Стоял сентябрь – месяц, когда воздух дрожит от зноя, а земля трескается, жаждая первого дождя. На краю частного заповедника «Мопане», в домике смотрителя, жил Джейкоб ван Ренсбург. Потомок буров, человек с лицом, вырезанным из красного песчаника, и глазами цвета выцветшей на солнце джинсы. Он был здесь один уже пять лет – с тех пор как похоронил жену. Дети звали в Преторию, но он отмахивался: «Моё место здесь. Где тишина и где всё честно». Тишину ту ночи разорвал звук, от которого кр..вь стыла в жилах. Не рык. Даже не рёв. Это был стон – низкий, хриплый, полный такой нечеловеческой муки, что Джейкоб выронил книгу и схватился за сердце. Звук шёл с веранды. Он взял тяжёлый фонарь и стажёрский транквилизатор – на всякий случай. Рука не дрогнула. За годы он видел всё: раненых буйволов, гиен в капканах, леопардов с пулевыми ранами. Но то, что предстало его глазам, заставило его, закалённого африканера, отшатнуться. На деревянных половицах веранд

Детский дом жил своей размеренной, серой жизнью. Днём здесь было шумно: дети бегали по коридорам, хлопали дверями, смеялись или ссорились. Воспитатели перекликались друг с другом, кто-то ругался за беспорядок, кто-то утешал плачущих малышей. Но вечерами, когда наступала тишина, стены начинали давить. Лера сидела у окна, водя пальцем по запотевшему стеклу. За ним — чужой мир, где люди ходили в магазины, спешили домой с работы, обнимали своих детей. Она прижалась лбом к холодному стеклу. У неё не было дома. Её родители разбились в аварии, когда ей было всего пять. После этого она долго скиталась по разным местам — то дальние родственники брали её на время, то её возвращали обратно. В итоге она оказалась здесь. Она помнила, как сидела на коленях у мамы, как папа подбрасывал её в воздух, а она смеялась, раскидывая руки. Но с каждым годом воспоминания становились всё более размытыми. Как пахли волосы мамы? Как звучал голос папы? Она не могла вспомнить. Но одно знала точно — она была одна. В

— Ты головой своей думала, Марин? Или у тебя там вместо мозгов плацента осталась? — Сергей не кричал, он шипел, и этот змеиный свист был страшнее любого крика. Он стоял посреди палаты, брезгливо оглядывая три пластиковых кювеза, в которых сопели его дети. Я сидела на краю койки, всё ещё слабая после кесарева, и не верила своим ушам. В груди всё пекло, шов тянуло, но боль физическая меркла перед