Василий и Ольга Прохоровы

Отец, утопая в заботах и хлопотах, редко брал в руки гармонь, а ныне в кои-то веки дорвался: играл и пел, глуша похмельные муки песней, и томила отца одна кручинушка: когда же, дышло ей в рот, откроется треклятая винная лавка, где бы взять четушечку и поправить дурную башку. Иначе же пропадёшь, словно ямщик в степи метельной… – Вся душа-а-а д-моя пыла-а-ает, вся душа-а д-моя гори-ит... – лихо пропел отец, а мать, перемывая посуду на кухне, согласно кивала головой: – Чо верно, то верно, горит душа твоя, винопивец. Да зашлась бы синем полымем, до пепла прогорела бы и раздулась ветром... Отец после игривых переборов, вдруг затеял иную песню: Дайте в руки мне гармонь, Золотые планки! Парень девушку домой, Провожал с гулянки. – Н-но, ишо не чище, – покосилась мать в горницу да вдруг, словно помянув девьи лета, улыбнулась, и коль губы, скорбно поджатые, не привадились часто казать улыбку, то и улыбка – редкий гостинец, будто на лице после ночного сумрака заалела утренняя зоря. Ваня глянул и,