Мария Кузьменко

— Кто там скребется? Кузьма, ты, что ли? Опять за старое взялся, половицы пересчитываешь? Тишина ответила только сухим треском остывающей печи да шорохом за занавеской. Агафья Семёновна вздохнула, поправила сбившуюся подушку и, прищурившись, вгляделась в густой сумрак угла. — Ну полно тебе, хозяин, не серчай. Молока вчера не оставила, каюсь, так ведь и коза, сам знаешь, нынче скупая стала, трава пожухла, соков нет. Старушка свесила ноги с высокой кровати, нащупывая ступнями валяные тапочки. Утро в тайге всегда начиналось не с солнца, а с запаха. Сперва, еще в полной темноте, тянуло тяжелой, ледяной сыростью от мхов, что за долгую северную ночь напитывались туманом, словно гигантские губки. Этот запах был плотным, он просачивался сквозь мшистые пазы бревенчатых стен, оседал на домотканых половиках. Потом, когда небо на востоке начинало сереть, в этот сырой аромат вплеталась горьковатая, терпкая нота прелой хвои и грибницы — запах вечного леса, который никогда не спит. И лишь затем, ког

Рита ненавидела эту трассу. Двадцать километров разбитого асфальта, ни одного фонаря, вечно шастающие лоси и дальнобойщики, которые неслись так, будто за ними черти гнались. Каждую среду и субботу она ездила здесь — сначала на работу в ночную смену, потом обратно, в родной посёлок, где её ждал только холодный дом и вечно недовольный отец. В то утро было особенно тяжело. Ночью на молокозаводе сломалась линия розлива, пришлось перебирать вручную, спина затекла, глаза слезились от усталости. Рита вела старенькие «Жигули» на автомате, почти не глядя на дорогу, — за семь лет она выучила каждый ухаб, каждую выбоину. И вдруг в свете фар мелькнуло что-то белое. Рита нажала на тормоз, машину занесло, она едва не влетела в кювет. Выматерившись сквозь зубы, высунулась в окно и замерла. На обочине, вжавшись спиной в грязный снежный бруствер, сидела девочка. Маленькая, лет семи, в лёгком осеннем пальтишке, явно не по погоде, без шапки, без варежек. Коленка разбита в кровь, на щеке — грязный развод

Детей венчали в Воскресенской церкви: Евдокии исполнилось тринадцать, Дмитрию – на два года больше. Девочку отдавали в залог мира, чтобы между двумя княжествами больше не было вражды. Но страх юной Евдокии от этого никуда не делся. Перед алтарем она робко смотрела на будущего мужа, пытаясь понять – каким будет этот союз? Она еще не знала, что встретила любовь всей своей жизни. Грозный удар кулака по столу расставил все точки над «и». Суздальский князь сказал свое слово. Ему робко пытались возразить – это же недруг, это же подлинный враг! Но он уже обещал свою дочь сыну Московского князя. Об этом браке хлопотал сам митрополит Алексей. Надо было прекратить вражду между Суздалем и Москвой. Два очень гордых человека имели почти равные шансы на главенство среди русских князей. И чтобы окончательно примирить соперников по власти, была сыграна свадьба. Как было у Шекспира: Два равно уважаемых семьи В Вероне, где встречают нас события, Ведут междоусобные бои И не хотят унять кровопролития… Что

— Вот бы и мне туда, где тихо, — печально вздохнула Устинья, разглядывая через оконное стекло пустую дорогу, что вела от дома куда-то в неведомые дали. Больше всего на свете ей сейчас хотелось покоя. В душе, вокруг и... просто не думать обо всём этом сегодняшнем неприятном дне! А вместо этого приходилось идти у дочки на поводу. Мало того, что она оставила ей внука, так теперь везёт еще и мужика. Съякшалась с ним в городе, живут вместе, а к матери только сейчас решилась показать. Недовольная всем белым светом и в особенности Фаиниными выдумками, Устинья облачилась в праздничную кофту — ту самую, что берегла для особых случаев. Машинально помянув крепким словцом «дурацкие времена нынче», женщина вышла из горницы и направилась встречать гостей. Однако высматривать их долго не пришлось — вдали уже показался автобус. Устинья уселась на лавке возле дома и стала терпеливо ждать того момента, когда дочь выйдет из автобуса и покажет этого своего... Желая занять себя хоть чем-то, старуха приня