Наталья Тарасова

Из пятидесяти двух императорских пасхальных яиц двадцать восемь создал один человек. Нет, не Фаберже. Человек, родившийся в крестьянской избе Олонецкой губернии, где до ближайшего ювелира было вёрст триста. Человек, которого не стало в сорок три года, и его имя мир забыл на целый век. Его звали Михаил Перхин. Читатель, готов поспорить, вы слышите это имя впервые. Впереди нас ждут карельская деревня и Зимний дворец, рыбацкий городок на финском побережье и кладбищенская книга с диагнозом, который в приличном обществе произносить было не принято. Да ещё сто миллионов долларов за чужой труд. В начале двухтысячных олигарх Вексельберг, не торгуясь, отсчитал за коллекцию фабержевских яиц сумму, за которую в те годы можно было купить приличный футбольный клуб. Газеты называли разные цифры, но сходились в одном. Речь шла о ста миллионах долларов. На каждом яйце стояло клеймо фирмы, и журналисты привычно писали о «гении Фаберже», о «руках великого ювелира». Но если перевернуть любое из этих яиц

Могила Александра Сергеевича Пушкина в Святогорском монастыре под Псковом всегда казалась простой и строгой: чёрный мраморный обелиск, ограда, тихий холм. Никто не предполагал, что под плитами скрывается не один, а два уровня захоронения. В августе 1953 года, когда реставраторы начали укреплять памятник после войны, они открыли верхнюю квадратную камеру. В ней лежали два человеческих черепа и кости. Это было не вскрытие гроба поэта. Это было открытие странной надстройки над склепом, которую никто до того не фиксировал в документах. Все участники работ подписали обязательство о неразглашении. Директор заповедника «Пушкинские Горы» Семён Гейченко оставил описание в архиве, но широкой публике об этом не рассказывали десятилетиями. После войны памятник сильно пострадал. В 1941-м немецкие войска заминировали могилу, взорвали часть монастыря. Осколки повредили основание обелиска, плиты начали оседать. В 1953-м Академия наук СССР направила комиссию под руководством профессора Николая Бельчик

Представьте себе идеальный творческий союз. Писатель, видящий в русском пейзаже состояние души. Художник, пишущий красками тишину и тоску. Антон Чехов и Исаак Левитан. Их дружба вошла в легенду русской культуры: совместные поездки, бесконечные разговоры, взаимное вдохновение. Но однажды искусство – та самая священная стихия, что их соединяла – стало причиной глубокой, мучительной раны. Раны, которую не смогли залечить ни годы, ни всеобщее признание, ни даже близость смерти. Как творчество, этот дар, может разрушить дружбу? И что в итоге оказалось сильнее: право художника на правду или право друга на доверие? Их знакомство, состоявшееся в Москве в конце 1870-х – начале 1880-х годов, быстро переросло в творческое братство. Молодой Чехов, ещё не автор гениальных пьес, а весёлый, остроумный Антоша, подрабатывающий в юмористических журналах. И уже подающий большие надежды Левитан, красавец-меланхолик, чья кисть ловила на холсте трепет вечера и грусть осеннего леса. Их сблизила общая тонал

В декабре 1730 года девятнадцатилетний Михаил Ломоносов уехал из деревни Мишанинская Холмогорского уезда в Москву. Это исторический факт, подтверждённый документами. Всё остальное в этой истории — чаще всего легенда. Он не шёл пешком. Он не тайно примкнул к рыбному обозу. У него были деньги, тёплая одежда и документы. И это никак не делает его историю менее удивительной — просто делает её другой. Образ Ломоносова — босой крестьянин, который тайком ушёл из дома вслед за рыбным обозом, три года добирался до Москвы, голодал, учился ночами при лучине и всего достиг собственным умом — сложился в основном в XIX веке. Именно тогда его биография начала активно переписываться в воспитательно-назидательном ключе: вот пример того, чего может достичь человек из народа при должном усердии. Легенда была удобной. Она служила нескольким целям сразу: прославить великого учёного, воодушевить крестьянских детей, подчеркнуть исключительность пути «из грязи в князи». Образовательные брошюры XIX века тиражи

Во время антракта в театре слышались негромкие голоса – зрители переговаривались, обсуждая оперу и обменивались вежливыми кивками со знакомыми. Но вдруг раздался неясный треск, кто-то из оркестра закричал, началась страшная неразбериха. Далеко не сразу публика поняла, что стало причиной переполоха. И только высокопоставленные чиновники, а также император, находившиеся в ложах, увидели, что председатель Совета министров Пётр Столыпин весь в крови. Тяжело опустившись в кресло, он хрипло произнёс: «Счастлив умереть за царя». Петра Аркадьевича многие считали счастливцем или даже «заговорённым». До того рокового сентябрьского дня на его жизнь покушались десять раз, и всегда по каким-либо причинам Столыпин оставался жив. Во время взрыва на Аптекарском острове серьёзно пострадали его дети, а вот премьер-министр остался невредим. И только это последнее, одиннадцатое, покушение достигло своей цели. Но кто был убийцей человека, которого многие безгранично уважали? Были ли причастны к преступл