виктор селюков

— Ну что, Егор Кузьмич, опять пугать вздумал? Неужто медведь-шатун объявился, что ты в такую непогоду крюк делал? — Хуже, Таисия Павловна. Хуже медведя. Люди в районе нехорошие появились. На джипах черных, наглые, стволами светят. Ищут кого-то. Ты бы, мать, засов покрепче задвигала, да ружье Фёдорово далеко не прятала. — Бог с тобой, Егорушка. Кому я, старая, нужна? У меня из богатства — иконы да коза Белянка. — Береженого Бог бережет. Ладно, поехал я. Буран идет, такой, какого лет десять не бывало. Не высовывайся. Егерь нахлобучил шапку, тяжело вздохнул и вышел в сени, впуская клуб холодного пара. Таисия перекрестила дверь вслед ему, послушала, как заурчал снегоход, удаляясь в белую мглу, и только потом задвинула тяжелый кованый засов. Тяжелая дубовая дверь тихо скрипнула, окончательно отсекая внешний мир. Таисия прислонилась спиной к шершавому дереву, чувствуя, как холод, принесенный с улицы, медленно отступает перед густым, хлебным духом натопленной печи. Этот запах был душой дома

Морозное утро начиналось с уютного и тихого потрескивания березовых поленьев в растопленной печи. Рита сидела у небольшого окна своего бревенчатого дома, обхватив озябшими пальцами горячую глиняную кружку с травяным чаем. Густой аромат сушеного чабреца, мяты и зверобоя заполнял маленькую комнату, смешиваясь с запахом смолы и древесного дыма. За окном простиралась бескрайняя, спящая подо льдом тайга. Высокие сосны и ели стояли неподвижно, укрытые тяжелыми белоснежными шапками, словно древние стражи этого забытого мира. На ветку ближайшей рябины, сплошь усыпанную тронутыми морозом красными ягодами, опустилась стайка пузатых снегирей. Птицы суетились, стряхивая серебристую пыльцу инея, и их яркие грудки казались единственными каплями красок в этом черно-белом царстве. Где-то вдали, на краю леса, мелькнула рыжая тень — лисица вышла на утреннее мышкование, осторожно ступая по насту и прислушиваясь к каждому шороху под снегом. Рита сделала маленький глоток обжигающего чая и тяжело вздохн