Коршунова Татьяна

Вышел на грядку в начале мая и замер. Чеснок желтеет весной, перо полегло, кончики побурели. Первая мысль: хватать удобрения и срочно поливать. Я так и делал много лет, лил мочевину, сыпал золу, иногда все сразу. Урожай вырастал, но я так и не понимал, что именно сработало, а что было лишним. Только разобравшись в причинах по отдельности, я перестал дергаться и начал действовать точно. Об этом и расскажу. Сразу скажу: пожелтение пера весной встречается часто, и далеко не всегда оно говорит о беде. Иногда чеснок выравнивается сам, без единой подкормки. Но иногда без вмешательства урожай теряешь. Разница в причине. Их три, и каждая требует своего ответа. Это самая частая причина, которую чаще всего принимают за нехватку питания. Озимый чеснок уходит под зиму с уже сформированными зачатками пера. Весной температура скачет: ночью уходит в минус, а днем поднимается до 10–12 градусов. Молодые ткани получают холодовой стресс. Нижние листья желтеют и подсыхают с кончиков, а новое перо при этом

Склон над посёлком после той бури было не узнать. Деревья лежали вповалку, глина ползла с горы широкими тёмными языками, и в воздухе стоял запах сырой земли и хвои. Все, кто жил здесь, в то утро думали об одном как спасти то, что осталось от хозяйства. Никита думал иначе. Старый лесник привык ходить по этим склонам в любую погоду. После того как не стало Веры, лес заменил ему всё и разговоры, и тишину, и само ощущение, что жизнь продолжается. Он не заводил новых знакомств, не ездил в город без крайней нужды, не звонил родственникам, с которыми давно стало не о чём говорить. Были горы, был лес, была работа и этого хватало, чтобы дни шли вперёд. В то утро он шёл вдоль промоины и смотрел под ноги, и вдруг остановился. Из глины торчало что-то серое. Он подумал камень. Потом камень моргнул. Два золотистых глаза смотрели на него из земляного плена неподвижно, с тем выражением, которое бывает у живого существа, когда оно уже почти перестало бороться. Детёныш ушёл в глину по самую шею, и засых

Сорок лет старый охотник считал волка бедой тайги. Но однажды сам открыл ему дверь своего амбара. Макар Савельевич стоял на крыльце, сжимая в руке тяжёлый топор, и слушал. Июльский зной висел над Сухим Яром плотной прозрачной пеленой. Воздух дрожал над сухой травой, доски старых заборов пахли пылью и солнцем, а в пустых избах, где давно никто не жил, даже мухи казались ленивыми. В этой заброшенной деревне остался один обжитой двор его двор. Всё остальное медленно уходило в бурьян, как уходят из памяти чужие голоса. Обычно здесь стояла такая тишина, что Макар слышал, как трещит кора на нагретых брёвнах. Но теперь где-то за домом, со стороны старого колодца, тянулся жалобный звук. Тонкий. Надорванный. Неправильный для этого выжженного солнцем места. Сначала Макар решил, что показалось. Потом плач повторился, и старик медленно опустил топор на ступеньку. Он вошёл в сени, снял со стены старую двустволку и проверил стволы привычным движением. За сорок лет в тайге он научился одному: если ря

Лампа дневного света под потолком неприятно гудела, добавляя раздражения. В душном зале приема документов пахло пылью и мокрой одеждой — с улицы заходили продрогшие под ноябрьским дождем люди. Яна механически ставила печати на копии, мечтая только о том, чтобы этот бесконечный вторник поскорее закончился. Очередь недовольно загудела, когда к первой стойке подошел сутулый человек в бесформенной, засаленной куртке. Половину его лица скрывала густая седая борода. Мужчина переминался с ноги на ногу в изношенных ботинках и тихо просил выдать ему дубликат выписки на участок. Дверь служебного кабинета распахнулась. В зал вылетел начальник отдела, Игорь Степанович. Он терпеть не мог, когда в его смену случались сбои, а уж неопрятные посетители выводили его из себя мгновенно. — Яна, ты оглохла? — рявкнул он на весь зал. — Почему этот субъект задерживает нормальных людей? Охрана, выведите его на улицу! Здесь не ночлежка! Мужчина в грязной куртке попытался что-то возразить, но начальник грубо пер