Нелли Цвылева(Павлова)

Дима проснулся от холода. Он лежал на картонке, забившись в угол между мусорными баками и стеной вокзала, и дрожал так, что зуб на зуб не попадал. За ночь подморозило, и его старенькая курточка, продранная на локтях, совсем не грела. Он сжался в комок, подтянул колени к подбородку и попытался снова уснуть, но сон не шёл. Четвёртый месяц он жил на улице. Всё началось с того, что ум..рла бабушка. Она была единственным родным человеком, который у него остался. Мать он не помнил — она исчезла, когда ему было три года, отец пог..б при аварии. Бабушка растила его как могла, на маленькую пенсию, в старой хрущёвке на окраине. А потом сердце остановилось прямо на кухне, за завтраком. Дима вызвал скорую, но было поздно. Дальше — детдом. Чужой, холодный, с жестокими порядками и равнодушными воспитателями. Дима продержался там два месяца, а потом сбежал. Просто перелез через забор и пошёл куда глаза глядят. Оказался на вокзале, прибился к таким же беспризорникам, но быстро понял, что с ними л

Об этой женщине во дворе ходили легенды, наверное потому, что о ней мало что было известно. Жила она в небольшом дворе обычной пятиэтажки из трех подъездов. Звали ее Татьяна Андреевна, возраст чуть за семьдесят. Молодежь здоровалась, пробегая мимо и торопясь по своим делам. Кумушки на лавочках рассуждали о том, как ей живется одной, и спорили, кто же был ее муж до того, как она сюда переехала. Кто-то со знанием дела утверждал, что генерал, кто-то убеждал всех, что капитан дальнего плаванья. Так или иначе, кем бы он ни был в прошлом – сейчас Татьяна Андреевна вдова и ведет немного замкнутый образ жизни. Культурная, всегда приветливая, здоровается со всеми. Но никогда не «заседает» на лавочках со своими соседками и не ведет с ними задушевных разговоров долгими летними вечерами. К ней никто не приходит, и есть ли у нее дети, никто не знал. На самом деле был сын, но с матерью общался мало. Это давняя история. Когда у Татьяны Андреевны родился внук, она в нем души не чаяла. И муж ее, полко

Я ничего не помню. Я не хочу ничего помнить. Я хочу забыть то, что иногда мелькает в моей голове. Я родилась сразу четырехлетней. Долго-долго не могла понять, что со мной происходит. Какая-то серая пелена окутала и скрывала мое раннее детство. Все в тумане, хмурое, злое… Постоянное чувство беспомощности и постоянный плач моего маленького брата. Он все время хочет есть. И плачет. И плачет. Этот плач преследует меня и сейчас. Смотрю на рыдающего ребенка на улице, и сердце замирает. Я вглядываюсь в его личико — нет, не худой, в руках бублик. Смотрю на его маму — красивая, молодая, хорошо одетая… трезвая! Так что же ты плачешь?! У тебя все есть! Так и хочется крикнуть этому мальчишке — постой, не реви, прекрати рыдать! Ты даже не понимаешь, какой ты счастливый! Обними свою маму и не отпускай! Никогда не отпускай!!! Больше всего на свете я боюсь потерять маму. Мою мамочку, у которой я родилась, когда мне было четыре года. Помню, как ждала свою биомаму, биобабушку в приюте. Помню, как бабушк

Каждое утро в семь пятнадцать я варила кофе. Не потому что хотела пить – потому что так начинался день. Турка на плите, запах арабики, окно кухни с видом на двор. Ритуал. И каждое утро в семь пятнадцать он выходил из подъезда. Мужчина за пятьдесят, в тёмной куртке. Рядом – палевый лабрадор с широкой седой мордой. Они шли к скверу за домом, медленно, будто никуда не торопились. Собака переставляла лапы осторожно, по-стариковски. Одиннадцать лет – это много для лабрадора. Я смотрела, как они скрываются за углом дома. Потом допивала кофе, садилась за рукописи. Работа редактора – тихая, невидимая. Чужие тексты, чужие истории. Исправляешь ошибки, сглаживаешь углы. А своей истории – нет. Мне сорок четыре. Живу одна. Квартира на третьем этаже пахнет книгами и остывшим кофе. Это не жалоба. Это констатация. Раньше я думала, что одиночество – это временно. Что вот-вот что-то изменится. Но годы шли, а ничего не менялось. И в какой-то момент я перестала ждать. Просто приняла то, что есть. *** Его