Лидия Заикина

Мы привыкли видеть его на экранах нелепым, смешным и вечно сомневающимся трусом из легендарной троицы Гайдая. Но в реальности великий советский комик Георгий Вицин был человеком совершенно иного склада. Убежденный трезвенник, глубокий философ, защитник бездомных животных и невероятно преданный семьянин. Всю свою нерастраченную нежность он отдавал одной единственной девочке - своей дочери Наталье. В октябре 2025 года наследнице прославленного артиста исполнился 71 год. Она живет в самом центре Москвы, но при этом словно невидимка. Соседи видят ее редко, телефон молчит, а дверь закрыта для прессы и случайных гостей. Как получилось, что девочка, выросшая в лучах отцовской славы, выбрала тотальное одиночество? И какую обиду она до сих пор не может простить людям? Личная жизнь Георгия Михайловича всегда была наполнена тихой, но глубокой драмой. В юности, когда ему было всего девятнадцать, он без памяти влюбился в опытную актрису Надежду Тополеву. Женщине, которую близкие ласково звали Д

Забудьте картинку, где казак возвращается домой, а его с повязанным платком скучающая русская красавица встречает у ворот. Донская станица — это совсем другое кино. До поры до времени женщины там были необычны и, прямо скажем, не московитской наружности. И причин тому несколько: от практичной необходимости до злой, но очень красивой истории, растянувшейся на столетия. Изначально донские казаки — это мужская, по сути, община. Беглые русские крестьяне, старообрядцы, авантюристы, «лихие люди» отправлялись в Дикое поле за свободой, а не за семейным счастьем. Женщин среди «вольных людей» практически не было. Стоял демографический кризис: род продолжать нужно, а взять невесту негде. Выкрутились просто — взяли тех, кого смогли. В XVI–XVIII веках у донцов до 90% браков было смешанным, причём не с русскими, а с восточными женщинами. Каждое морское путешествие за добычей несло в трюмах не только серебро. Пленницы — татарки, турчанки, «ясырки» (название от слова «ясырь» — добыча) — становились г

22 октября 1891 года, Ясная Поляна. Лев Николаевич вернулся с прогулки на час позже обычного. Он прошёл прямо в кабинет, не снимая грязных сапог, и тихо прикрыл за собой дверь. В карман сюртука он украдкой опустил сложенный вчетверо листок. Бумага была шершавой и пахла печным дымом. Это была записка. И о ней Софья Андреевна не узнает никогда. Осень того года выдалась тяжёлой. В губерниях Тульской, Рязанской, Воронежской стоял голод, о каком не помнили со времён николаевского царствования. Земля потрескалась ещё летом. Хлеба осыпались недозрелыми. К октябрю в деревнях начали есть лебеду, кору дуба, конский щавель. А кое-где замешивали глину с мукой пополам. Толстому шёл шестьдесят четвёртый год. Он много писал о голоде в эти недели, ездил в Бегичевку к Раевскому, открывал столовые. На столе в его кабинете лежали столбики меди, собранной подписчиками «Русских ведомостей». Рядом лежали письма с деньгами, приходившие со всей России. Некоторые были с американскими марками. А дом жил своей