Земфира Рауфовна

Его лицо сияло на экранах, как лампа из восточной сказки. Улыбка, будто нарисованная солнечным лучом, — слишком светлая для эпохи, где даже детские сказки пахли железом и табачным дымом. Он был советским Аладдином — юным, красивым, безупречно чистым. Но за этой чистотой пряталась усталость человека, которому рано пришлось платить за чужие мечты. Борис Быстров не был кумиром, к которому тянулись плакаты. Он был тем, кого хотелось спасти — от славы, от одиночества, от мира, который сделал его своим символом, а потом забыл. С его появлением в «Волшебной лампе Аладдина» страна вдруг вспомнила, что у чудес может быть человеческое лицо. Светлое, открытое, почти нестерпимо доброе. Женщины писали письма с признаниями, дети верили, что он и есть тот самый герой, готовый потереть лампу ради чуда. А он — робкий парень с московского двора — просто не знал, что делать со всей этой любовью. Он родился в мире, где чудеса были нормированы, а радость — на карточках. Послевоенное детство пахло гарью и с