Владимир Кузнецов

Собака из приюта по имени Брауни впервые оказалась дома две недели назад. Ее забрала девушка Молли Аналор. Она рассказывает, что питомица была в растерянности от новой обстановки и не знала, как себя вести. Как только Брауни поняла, что находится в безопасности и окружена любовью, то что-то в ней начало меняться. Всего за несколько дней питомица научилась сообщать о своих потребностях новой семье. Молли быстро разобрала «собачий язык» Брауни в повседневной деятельности, но однажды питомица сделала нечто необычное. Вместо того чтобы предупредить о том, что ей нужна помощь, Брауни попыталась сказать Молли, что девушке самой требуется помощь. Получите бесплатную консультацию ветеринара Прямо перед тем, как приютить Брауни, у Аналор начались приступы обморока и головокружения. В одну из ночей девушке стало плохо, и верная собака сразу же почувствовала это. «Брауни не любит много обниматься, но тогда она просто прыгнула прямо на мой диван, села рядом и начала обнимать меня, — сказала Молли.

Выйдя из тюрьмы, в которой провел два года, за то, что заступился за невесту, Родион вернулся в родную деревню. Дом встретил его мертвой тишиной. Верный пес, который всегда ждал у калитки, не выбежал навстречу. Дед не вышел на крыльцо. Только старая фотография на столе, пожелтевшие письма и записка, написанная дрожащим почерком. Что случилось, пока его не было? Кто предал, а кто остался верен до конца? - Держись, девонька! Тужься! Вижу головку! Голос Авдотьи Семеновны прорезал тишину больничной палаты, перекрывая его и метели за окном. Алина закричала так, что треснуло оконное стекло. По крайней мере, так казалось Родиону Захаровичу, который мерил шагами коридор поселковой больницы. Дверь в палату, распахнулась на мгновение, и он увидел сосредоточенное лицо Авдотьи, ее руки в хирургических перчатках, бледное, искаженное болью лицо Алины. - Захарыч, кипяток неси! И пеленки! — крикнула Авдотья и захлопнула дверь. Родион Захарович кинулся выполнять поручение. Больничный водопровод замерз

Пластиковая папка шлепнулась на больничную тумбочку, сдвинув в сторону стакан с недопитым компотом. Мутная розоватая жидкость плеснула на потертый линолеум, но Таисия Львовна даже не опустила взгляд. Она лишь брезгливо одернула полы своего кашемирового пальто, стараясь не касаться металлической спинки кровати. — Я жду, Рита. И давай без этих твоих концертов. Времени у меня в обрез. Я перевела взгляд с её лица, щедро припудренного дорогой косметикой, на белый лист. Заявление на расторжение брака. А в самом низу, кривым шрифтом, напечатана расписка. В ней черным по белому значилось, что я оступилась сама, претензий к мужу не имею и произошедшее — исключительно моя собственная неосторожность. В палате тянуло хлоркой и старыми перьевыми подушками. Где-то в коридоре монотонно пикал прибор. Мне было очень хреново, во всем теле разливалась тяжелая слабость. Всего двое суток назад моя жизнь была совершенно другой. Я — реставратор. Мои руки умеют возвращать первозданный вид старинному фарфору и

— Зачем ты притащила этот хлам с барахолки? — хохотал Стас, брезгливо поддевая носком дорогого кожаного ботинка свернутый рулон плотной ткани. — У нас квартира, Ксюша, а не пункт приема утиля. Тебе на работе в социальной службе мало нищих, ты решила их еще и спонсировать? Ксения молча стянула мокрый от мокрого снега пуховик. В прихожей отчетливо запахло сырой шерстью, талым снегом и резким мужским парфюмом — тяжелым, с нотками сандала, который Стас купил себе с первой премии на новой должности. С тех пор как его назначили руководителем отдела логистики, он смотрел на жену исключительно сверху вниз. — Это не хлам, — Ксения подняла тяжелый рулон, прижимая его к груди. Пальцы еще покалывало от мороза. — Там, в подземном переходе, парень стоял. Легкая куртка нараспашку, руки красные, губы синие. Сказал, дед велел срочно продать. Вещь старинная. Я не могла пройти мимо. — О, ну конечно! Мать Тереза местного разлива! — Стас раздраженно звякнул ключами, бросая их на тумбочку. Ключи едва не сма

Записку я нашла случайно. Искала пропуск на работу – перевернула сумку над кухонным столом, вытряхнула всё: кошелёк, ключи, влажные салфетки, чек из «Пятёрочки». Пропуска не было. Я сунула руку в боковой карман, нащупала дырку в подкладке – и из-под неё выпал мятый тетрадный листок в клетку. Мамин почерк. Круглый, с наклоном вправо. Я узнала бы его из тысячи. «Лидочка, если читаешь это – значит, меня нет или я не могу говорить. Поезжай по этому адресу. Посёлок Сосновка, пансионат "Рассвет". Спроси Раису Дмитриевну. Это важно. Привези ей тёплые носки из комода (верхний ящик, справа) и варенье из кладовки. Крыжовенное. Она другое не ест. Прости, что не сказала раньше. Мама». Я перечитала трижды. Потом ещё раз. Раиса Дмитриевна. Я не знала никакой Раисы. Ни одной. За тридцать семь лет жизни мать ни разу не произнесла это имя. Ни за ужином, ни по телефону, ни мимоходом. Ни разу. Я машинально заправила прядь за левое ухо тыльной стороной ладони и посмотрела на дату. Мама написала это в нояб

Утро понедельника началось для Виктории с привычного раздражения. Она проснулась в своей просторной квартире, обставленной по последнему слову моды, и первым делом бросила недовольный взгляд на пасмурное небо за панорамным окном. Виктория, директор крупного филиала успешной корпорации, не терпела несовершенства. В свои тридцать лет она добилась впечатляющих карьерных высот, но вместе с должностью приобрела холодность, жесткость и абсолютную нетерпимость к чужим слабостям. Для нее люди делились на две категории: те, кто мог быть ей полезен, и обслуживающий персонал, который она считала невидимками. — Анна, ты уже на рабочем месте? — резко произнесла Виктория, прижимая телефон к уху плечом и одновременно застегивая пуговицы дорогого шелкового блузона. — Да, Виктория Сергеевна, доброе утро. Я подготовила все документы для утреннего совещания, — робко прозвучал голос помощницы на другом конце провода. — Надеюсь, в этот раз без тех глупых ошибок в графиках? Я не собираюсь краснеть перед пар