Natali Клемешева

Анна Петровна мыла полы в коридоре третьего этажа, когда мимо неё прошмыгнула группа молодых сотрудниц. Одна из них, высокая блондинка в дорогом костюме, чуть не наступила прямо на мокрую половую тряпку. — Ой, простите, не заметила, — фыркнула она и, обернувшись к подругам, добавила громче, чем следовало: — Вечно эти уборщицы под ногами путаются. Прямо как невидимки какие-то. Подруги захихикали.

– Я не могу ее взять, Вера. У меня семья, ипотека. Где я ее размещу? – А мне куда ее девать, Николай? Ты думаешь, мне легко? Я одна, работаю с утра до ночи! Настя стояла за дверью родительской спальни, прижав ладонь ко рту. Ей было семнадцать, и она только что вернулась из больницы после аппендицита. Слабость еще не прошла, шов тянул, когда она дышала. А они там, за дверью, делили ее, как старую мебель. – Вера, я предлагал вариант, – голос отца звучал устало, но твердо. – Отправь ее к моей матери в деревню. Там и воздух, и еда своя. Пусть поправляется. – В деревню? К твоей матери, которая меня ненавидит? – При чем тут ты? Настю отправим. Ей там лучше будет, чем в этой коммуналке. Тишина. Настя услышала, как мать зажгла сигарету. Дым просочился под дверь. – Хорошо, – наконец произнесла мать. – Пусть едет. Мне правда некогда с ней возиться. А когда поправится, пусть сама думает, что дальше. – Вот и договорились. Настя отошла от двери и медленно вернулась в свою крохотную комнату, больше

Притча о Дубе и Буре Жил в селении у подножия седых холмов мальчик по имени Эйдан. Часто в его юную жизнь приходили горести: то урожай погибал от засухи, то скот хворь косил, то друзья по недомыслию обижали. Сердце Эйдана сжималось от боли и недоумения. Однажды, не в силах снести тяжесть, пришел он к старому друиду Кайберну, чья хижина стояла на утесе, обдуваемом всеми ветрами. «Мудрый Кайберн, – спросил Эйдан, дрожащим голосом, – за что? За что на меня падают эти беды? Чем прогневал я богов или духов предков? Неужто я так плох?» Кайберн, чьи глаза были глубоки, как горные озера, а руки – узловаты, как корни древнего дуба, не ответил сразу. Он молча поднялся и повел Эйдана к краю утеса. Там, в расселине скалы, рос могучий дуб. Его ствол был покрыт шрамами, ветви – причудливо изогнуты, но корни впивались в камень с невероятной силой. Как раз надвигалась буря. Темные тучи, словно всадники Морриган, неслись с моря, и первый порыв ветра завыл в ущельях. «Видишь этот дуб, дитя мое?» –

— Слышишь, деда? Опять в углу вздохнуло. Будто кто-то тяжелый, большой, на другой бок ворочается. Мальчишеский голос дрожал, срываясь на шепот. Темнота в углу казалась густой, как деготь. — Это, внучек, северный ветер сруб проверяет, на прочность пробует. А может, и прадед твой, Евсей, недоволен, что мы печную заслонку рано закрыли. Тепло бережет. — Скажешь тоже... Прадед сто лет как в земле. Крест на погосте вон, мхом порос. — В земле — кости, Игорек. А душа — она здесь, в дереве. В каждой трещинке. Каждый венец тут не просто так уложен, а с молитвой да с умыслом. Этот дом — он ведь живой. У него и сердце есть, и память. Матвей замолчал, прислушиваясь. Снаружи, за толстыми, посеребренными временем стенами, бесновалась вьюга. Она швыряла горсти снежной крупы в маленькие оконца, выла голодным зверем в печной трубе. Но внутри пахло надежностью: сухим мхом, ржаным хлебом, старой овчиной и чуть-чуть — чабрецом, пучки которого висели под потолком. — Ладно, спи давай. Завтра день тяжелый бу