Валентина Кудрявцева

Сергей Волков просыпался каждый день в 6:30 утра. Точнее, не просыпался — вырывался из тяжёлого, беспокойного сна, в котором неизменно слышал голос матери. Иногда — тёплый, зовущий на завтрак, как в детстве. Иногда — еле различимый, умирающий. Прошло десять лет, как её не стало, а он до сих пор помнил, как пах её халат, как звучал её кашель, когда она пыталась смеяться. Он не выкидывал её чашку. Не потому, что был сентиментален, просто... не мог. Сергей работал в полиции уже пятнадцать лет. Начинал с участкового, потом дорос до отдела по особо тяжким. Суров, лаконичен, циничен — так говорили о нём коллеги. Он и сам себе казался каменным, высохшим. Тот, кто умеет смотреть на изуродованные тела и сохранять лицо. Тот, кто не задаёт лишних вопросов. Только делает свою работу. Но однажды вечером всё пошло к черту. Он узнал о пропаже Ольги случайно — знакомая медсестра с "скорой", с которой когда-то пересекались по делу, написала ему: "Серёг, ты ведь брат Ольги Волковой? Она не выходила на с

Снег падал хлопьями – большими, ленивыми, как будто небо нехотя отряхивало перьевую подушку. Он ложился на спину, на уши, на ресницы, и мне уже было всё равно. Пустая миска стояла в полуметре от морды. Алюминиевая, с вмятиной по левому краю – той самой, из которой три года назад кот Васька пытался стащить последний кусок мяса. Я не мог пошевелиться. Лапы одеревенели, будто вросли в землю. Ребра выпирали сквозь свалявшуюся шерсть, каждый позвонок прощупывался, как чётки. Десять лет. Для собаки – целая вечность. Для мира – ничего. Снег продолжал падать. Я закрыл глаза. ==== Первый запах в моей жизни был тёплым и сладким. Не молоко, нет – это позже. Сначала было тепло. И ящик. Старый, деревянный, с остатками краски, которая откалывалась мелкими чешуйками. В ящике лежали тряпки: фланелевая рубашка, махровое полотенце с вытершимися петельками, что-то шерстяное, колючее. А потом появился запах яблок. – Смотри какой! – голос был высокий, звонкий. – Рыжий совсем, как лисичка! Её пальцы коснул

Конец декабря выдался в этом году невероятно суровым. Зима пришла в таежный край рано, сразу укрыв землю тяжелым, непроницаемым белым покрывалом и сковав быстрые лесные реки толстым слоем синего льда. Морозы держались уже вторую неделю, температура по ночам стремительно падала за минус тридцать градусов, превращая дыхание в густой белый пар, а снег под ногами заставляя хрустеть так громко, что

Мать позвонила через месяц после похорон. – Заберёшь Тимофея? – спросила она. – Мне тяжело одной. Я молчал. Сжал телефон сильнее. Тимофея я помнил – рыжий, старый, всегда спал на коленях у отца. Двенадцать лет прожил с ним, с самого котёнка. – Завтра заеду, – сказал я. Положил трубку. Ком встал в горле. Руки дрожали. Я не был на похоронах отца. Когда мать звонила месяц назад, я сказал что не смогу приехать. Работа. Дела. Она не стала настаивать. Мы не разговаривали три года. С того дня, как мой бизнес прогорел. Отец вложил туда последние деньги – продал гараж, взял кредит. А я всё потерял за полгода. Когда пришёл к нему, он сказал только: "Я же говорил, что это риск". И всё. Больше мы не общались. Он ждал извинений. Я ждал чего-то своего. Никто не позвонил первым. Утром поехал к матери. Дом стоял на окраине, двухэтажный, с покосившимся забором. Я вырос здесь. Калитка скрипнула так же, как двадцать лет назад. Мать открыла сразу. Постарела. Седые волосы собраны в пучок, глаза красные. –