Валентина Авдонина Фильчагина

Забудьте на минуту о парадах на Красной площади, о высеченном в граните профиле и тысячах томов партийной литературы, где каждое его слово отлито в бронзе. Бронза мертва, а история — это наука о живых. Я полжизни провел в архивах, перебирая пожелтевшие листы с грифами секретности, и давно понял одну вещь: самое страшное и самое интересное начинается там, где заканчивается миф и остается человек. В стоптанных тапках, с трубкой, от которой першит в горле, и с привычками, которые могут сказать о нем больше, чем все постановления ЦК вместе взятые. Давайте посмотрим на Иосифа Виссарионовича не снизу вверх, как на икону или демона, а прямо в глаза. Что мы там увидим? Первое, что бросается в глаза любому исследователю, который действительно погружается в быт вождя, — это его маниакальная, нечеловеческая работоспособность, помноженная на жажду информации. Вы представляете себе, что такое прочитать триста, а то и пятьсот страниц в день? Не беллетристики в мягкой обложке, чтобы убить время в ме

Забудьте на минуту о парадах на Красной площади, о высеченном в граните профиле и тысячах томов партийной литературы, где каждое его слово отлито в бронзе. Бронза мертва, а история — это наука о живых. Я полжизни провел в архивах, перебирая пожелтевшие листы с грифами секретности, и давно понял одну вещь: самое страшное и самое интересное начинается там, где заканчивается миф и остается человек. В стоптанных тапках, с трубкой, от которой першит в горле, и с привычками, которые могут сказать о нем больше, чем все постановления ЦК вместе взятые. Давайте посмотрим на Иосифа Виссарионовича не снизу вверх, как на икону или демона, а прямо в глаза. Что мы там увидим? Первое, что бросается в глаза любому исследователю, который действительно погружается в быт вождя, — это его маниакальная, нечеловеческая работоспособность, помноженная на жажду информации. Вы представляете себе, что такое прочитать триста, а то и пятьсот страниц в день? Не беллетристики в мягкой обложке, чтобы убить время в ме