Елена Балдуёва(Дядищева)

Вечером, уложив Настю спать, Елена долго сидела на кухне, глядя на телефон. Нужно было звонить Федьке. Сын, конечно, сам бы набрал, но она знала: он ждёт, когда она объявится. Весь в неё — такой же осторожный, не хочет давить, в чужую душу не лезет. Настя за стеной вроде затихла. После ужина долго сидела с куклой — просто держала в руках, не играла. Елена предложила почитать сказку, девочка кивнула, слушала внимательно, но в полглаза — всё косилась на дверь, будто ждала, что кто-то войдёт. А когда Елена погасила свет и прикрыла дверь, Настя вдруг сказала: — А ты долго будешь тут? — Я всегда тут, — ответила Елена. — Я в соседней комнате. — Нет, ты вообще... долго будешь? Не уйдёшь? Елена вернулась, присела на край кровати. — Я никуда не уйду, маленькая. Это мой дом. Я здесь живу. — А-а, — протянула Настя и, кажется, успокоилась. Теперь, сидя на кухне, Елена думала об этом "а-а". Ребёнок проверяет границы. Ищет, насколько можно верить. И как же это правильно — быть здесь, не уходить, не

Дождь стучал по крыше сарая не каплями, а целыми вёдрами. Осень в этом году решила взять своё разом, без церемоний. Илья сидел на скрипучем табурете у закопчённого окна своей мастерской и смотрел, как потоки воды смывают последние жёлтые листья с яблони. Внутри него была такая же промозглая, бессмысленная пробоина. Руки, обычно твёрдые и уверенные в работе с деревом, сейчас бессильно лежали на коленях. Он овдовел два года назад. Катя ушла тихо, во сне, от внезапно лопнувшего сосуда. Остались тишина, эта мастерская в глухой деревне, куда они сбежали от городской суеты, и стойкое ощущение, что лучшая часть жизни безвозвратно кончена. Дети звонили, звали в город, но город для Ильи был шумной тюрьмой. Здесь, среди полей и леса, хоть дышалось. Но дышалось теперь одной только грудью — вторая, та, что отвечала за лёгкость и радость, будто атрофировалась. Шум дождя перекрыл другой звук — настойчивое, отчаянное шуршание и тихий писк у самой двери. Илья нахмурился, прислушался. Кошка? Но его

— Чайку не желаете напоследок? Или, может, белье уже сдавать будете? Через полчаса ваша остановка, — голос проводницы, чуть хрипловатый, но по-домашнему уютный, вырвал Веру из тягучего, липкого оцепенения. Вера вздрогнула и отняла лоб от ледяного стекла. За окном, в непроглядной тьме, лишь изредка пролетали искры от локомотива, мгновенно гаснущие в снежном вихре. — Нет, спасибо, — тихо ответила она, пытаясь улыбнуться, но губы слушались плохо. — Белье сейчас соберу. Спасибо вам. Проводница, полная женщина с добрым, усталым лицом, понимающе кивнула и деликатно прикрыла дверь купе, оставив Веру наедине с мерным перестуком колес. Этот ритм, еще вчера казавшийся ей тревожным набатом, теперь звучал как прощальный марш. Поезд уносил ее все дальше от города, который сорок два года был ее единственным миром, ее крепостью и, как выяснилось, ее клеткой. Вера посмотрела на свое отражение в темном стекле: уставшие глаза, залегла горькая складка у губ, прядь волос выбилась из прически. Кто эта жен

Не родись красивой 132 Ольга сняла платок, прижала к груди справку — тонкий лист с печатью и подписью. В коридоре уже сидели двое: старик в поношенном пиджаке и парень лет двадцати. Никто ни с кем не разговаривал. — По надзору? — спросил дежурный, не глядя. — Да. — Ждите. Она села на край скамьи. Часы на стене тикали громко, будто подгоняли. Но Ольге пришлось ждать очереди. Наконец, парень вышел и кабинет освободился. Дверь приоткрылась. — Следующая. Кабинет был тесный. Стол, шкаф, портрет на стене. За столом — младший уполномоченный. Молодой, усталый, с чернильным пятном на пальце. — Фамилия? - Комарова. Ольга Комарова. Я первый раз. - Справка с собой? Давай. Она подала листок, он записал её. Это была толстая тетрадь. Ольга видела - столбцы аккуратно разлинованы. — Проживаешь где? —На Лесной. — Работаешь? — Да. Ферма при заводе. Он кивнул. Это было хорошо — работа означала, что она «устроена». — Нарушений не было? - Он посмотрел на неё поверх очков. Взгляд короткий, без интереса. — В