Елена Балдуёва(Дядищева)

Кабинет директора детского дома №5 пах вековой пылью, хлоркой и дешевым растворимым кофе, который, казалось, въелся в сами стены этого казенного учреждения. За окном уныло моросил ноябрьский дождь, размывая серые очертания панельных домов спального района. Тамара Павловна, директриса с монументальной прической, покрытой толстым слоем лака, нервно постукивала карандашом по столу. Этот звук — тук-тук-тук — отдавался в висках Елены, сидящей напротив. Елена сжимала сумочку так, что побелели костяшки пальцев. Ей было тридцать два года, и последние десять из них она провела в погоне за призраком материнства. — Елена Викторовна, я обязана вас предупредить, и делаю это не из вредности, — голос директрисы звучал сухо, профессионально-устало. — Вы совершаете ошибку. Эмоции — плохой советчик в нашем деле. У нас есть прекрасные дети. Вот, посмотрите еще раз анкету Машеньки — родители погибли в аварии, академики, между прочим. Девочка читает с четырех лет. Или Ванечка — мать-студентка отказалась по

Я стояла у калитки и не могла заставить себя войти. Мамин дом. Теперь уже ничей. Прошла неделя после похорон. Я приехала разбирать вещи. Надо было сделать это раньше, но я всё откладывала. Я толкнула калитку. Петли скрипнули. Этот звук я помнила с детства. Мама всё собиралась смазать, да так и не собралась. Я поднялась на крыльцо. Достала ключ из кармана. Руки дрожали. «Соберись», — сказала я себе. Дверь открылась. Пахло так, как пахло всегда — старым деревом, чем-то травяным и немного пылью. Мамин запах. Я вдохнула глубже и почувствовала, как защипало в носу. Я прошла в комнату. Всё осталось на своих местах. Кружевные салфетки на комоде. Старый телевизор. Часы с кукушкой, которые давно не ходили. И фотография. Моя фотография в деревянной рамке. Мне там лет двадцать пять. Я улыбаюсь, щурюсь от солнца. Я взяла рамку в руки. Стекло было идеально чистым. Ни пылинки. «Она протирала её каждый день», — пронеслось у меня в голове. Я поставила фотографию обратно. Внутри что-то сжалось. Мы с м

Он стоял у окна палаты, смотря, как за стеклом февральский ветер гонит серую снежную крупу, и чувствовал, как внутри застывает какая-то тягучая, неприятная тяжесть. Всё было сделано. Всё, что от него зависело, что должен был сделать порядочный человек. Два месяца в неврологическом отделении, дорогущие лекарства, консилиумы, бесконечные разговоры с врачами. Он вытащил её из той ямы, в которой она пребывала, отмыл, вылечил от болячек, дал шанс. Как ребенок, он надеялся на чудо, что стены больницы, чистота, регулярное питание и человеческое отношение совершат невозможное, разбудят в ней давно уснувшее. Что сквозь толщу лет и падений проступит контур той женщины, о которой он смутно, обрывками, слышал от бабушки. Что у его маленькой Лизы появится бабушка. Не та, что пахнет перегаром, а другая — с вязанием, пирогами и добрыми сказками на ночь. Глупая, детская надежда! За его спиной послышался шорох простыни и сиплый, резкий голос, уже успевший за эти недели стать ненавистным: — Ну что ус