Елена Гончарова (Объедкова)

Полина лежала в большой комнате на диване, прислушиваясь. Из спальни доносились приглушенные звуки — молодые что-то двигали, переставляли. Каждый шорох, каждый скрип отдавался в ней острой болью, вызывая жгучее желание кричать, бросать предметы, топать ногами. Она едва сдерживалась, чтобы не влететь к ним и не выставить за дверь вместе с их баулами, которые, казалось, занимали всю квартиру. Наконец, звуки стихли, и воцарилась тишина. Полина попыталась уснуть, но сон бежал прочь, уступая место нахлынувшим воспоминаниям. Сразу в памяти всплыло голодное деревенское детство. Вечно пьяный отец, забитая, запуганная мать. Они с Захаром, её младшим братом, начали работать лет с пяти. Сначала по дому, потом наравне со взрослыми в поле. Руки, ещё совсем детские, привыкали к тяжёлому труду, к мозолям и ссадинам. Когда стали образовываться колхозы, отец первым свёл туда свою тощую коровёнку и пару овец, что были на подворье. Полина хорошо помнила, как плакала мать, боясь потерять последнее, что у

Прошло полгода, и умерла мама Валентины, Вера Артемьевна. Валя, увидев во дворе железный памятник со звёздочкой, так и стоявший у изгороди, сказала Василию: – Этот памятник поставим матери, она советскую власть любила. И снова были похороны, и сельский народ, выпив горькой, помянув человека, с которым жили с рождения и видели с ним деревенскую жизнь, потихоньку расходился по домам. А там – извечная суета, надо корову вечером подоить, дать пойло скотине. Кошки ждут парного молока, хозяйки доят своих коров, имена у бурёнок – Красотки, Субботки… Разливается потом это молоко по глиняным горшкам – в них дольше хранится, да в подпол. У старших – грустные глаза, утрата, землячка ушла, тут не до радостей. Но подойдёт малыш к маме скажет что-нибудь смешное, и – улыбнётся мать сквозь слёзы. Кто-то помирает, кто-то рождается, живёт милая, сердешная Отчизна. Настаёт новый день, люди села идут на работу в родной колхоз, про молодых чего говорить, те, словно заводные, энергии много, и слава Богу, чт

На заводе уже знали – пропала дочь директора. Алексею звонил отец, здорово выпивши, прошептал хрипло, что больше он ему не сын. Мать плакала: отец вчерашнюю ночь провел у Лопахина, а утром подал заявление об уходе. Он купил водки и пьет в гараже, не просыхая, целый день.  На его место уже взяли другого. НАЧАЛО Предыдущая часть 6 Мать Алексея звонила Антону Романовичу сама, пыталась получить объяснение, но так ничего и не поняла. Теперь твердила и твердила сыну о несправедливости начальства, переживала за личное. – Как же так, сынок? Ведь они нашими сватами будут скоро! Как же мы теперь свадьбу соберём? Как же вы с Анечкой?  Алексей причину конфликта, конечно, знал, но матери не говорил. Не говорил пока и о том, что никакой свадьбы не будет. И вот об этом он переживал куда больше – он очень надеялся на Анины акции. Он кусал губы, ругал себя и обстоятельства, но больше всего ругал Елену. "Какая же дура эта Ленка! Может ещё что-то можно было исправить, но ее язык завел все слишком далеко

Анна Тимуру исполнилось тринадцать. Он перестал быть тем хрупким мальчиком с огромными глазами. Теперь это был долговязый подросток с вечно спутанными волосами и наушниками в ушах. Он стеснялся наших «телячьих нежностей», но по-прежнему забирался ко мне в кровать, когда снились кошмары. Или шёл к Леониду, чтобы обсудить что-то «по-мужски». Или звонил Ирине, когда нужен был совет, который, как он

Неделя пролетела в каком-то дурмане, в лихорадочном забытьи. Дом опустел без Федора и наполнился чем-то иным — густым, пряным, греховным воздухом, который они вдыхали с Глашей, не смея его проветрить. Днем Митька работал до изнеможения, пытаясь заглушить голос совести ломотой в мышцах. А ночью границы стирались. Темная горница становилась их вселенной, где не было ни брата, ни долга, ни завтрашнего дня. Только жадные руки, спутанное дыхание и губы, что искали оправдания в солоноватом вкусе кожи. Глаша была разной. То вдруг нежной, почти материнской, гладящей его по волосам и шепчущей бессмысленные ласковые слова, от которых на глаза наворачивались предательские слезы. То холодной и насмешливой, отстраняющейся наутро, как будто ничего и не было, и смотрящей на него сквозь призму обыденности — как на работника, как на мальчишку. Эта изменчивость сводила его с ума, но и притягивала сильнее. Он был словно пес, которого то приласкают, то оттолкнут ногой, и он все равно ползет, жаждущий о