Антонина Сударенко (Титова)

“У неё самая ласковая улыбка и лучший в мире шоколадный торт”. Услышав это нелепое и великолепное по своей наивности и абсурдности предложение, Серджио сам не заметил, как улыбнулся. В одно из самых трагичных мгновений своей жизни. Снег падал с тёмного вечернего неба на мерцающий под праздничными огоньками парк, а Серджио Квадрини не чувствовал холода. Он сидел на скамейке, и слёзы текли сами, без судорог и звука. Просто вода на щеках, соль на губах. Мир вокруг — иллюминация, смех где-то вдали — был как за толстым стеклом. Сегодня днём умерла Лючия Квадрини, его мать и самый близкий ему человек. До последнего она оставалась одна в больничной палате и ждала сына, который так и не приехал. У него был очень важный день, телефон на беззвучном режиме, а ассистентка получила строгий приказ не беспокоить его личными звонками во время стратегических встреч. Серджио вышел с совещания без слов. Он брёл по улицам без цели, пока не оказался на этой холодной парковой скамейке. И тут он заплакал —

Тайга часто милосердна к тем, кто умеет слушать. Для деда Егора мир перестал быть картинкой ровно пять лет назад. Сначала это было похоже на густой туман, опускающийся на глаза, затем — на сумерки, которые становились всё гуще, пока однажды утром он не проснулся в абсолютной, непроглядной темноте. Врачи в районном центре развели руками, говорили сложные слова, предлагали переезд в интернат, где «тепло, светло и уход». Но Егор вернулся домой. Его дом — крепкий, срубленный из лиственницы еще его отцом пятистенок — стоял на заимке, в месте, где река Кедровая делала крутой изгиб. До ближайшей деревни было километров тридцать по прямой, но для слепого это расстояние равнялось бесконечности. И все же он остался. За пять лет Егор научился видеть заново. Не глазами, а всем своим существом. Он знал, что утро наступило, не по солнечному лучу на подушке, а по изменению плотности воздуха. Утренний воздух был звонким, натянутым, как струна. Дневной — мягким и пахнущим хвоей. Вечерний — тяжелым,